Жди меня

пистолет. Пригладив щеткой волосы, он вернулся в гостиную и снова подошел к окну, по дороге прихватив с камина свою трость со спрятанным внутри клинком.
Это было сделано вовремя. За воротами снова раздался стук копыт, и во двор въехал всадник в надвинутой на самые глаза шляпе, до подбородка закутанный в просторный плащ. “Рыцарь плаща и кинжала”, – насмешливо пробормотал Мерсье, скрывая под ироническим тоном владевшую им тревогу. Трусость была здесь совершенно не при чем, просто Мерсье очень не любил оказываться недостаточно осведомленным относительно происходивших вокруг него событий. События эти в любой момент могли коснуться его лично, и тогда обыкновенная неосведомленность могла очень дорого ему обойтись.
Он до боли в глазах всматривался в высокую фигуру всадника, но так ничего и не смог разглядеть, кроме плаща и шляпы. Пляшущий свет фонарей в руках конюхов был ему плохим подспорьем, да и в любом случае под этим черным, насквозь промокшим от осеннего дождя балахоном и шляпой с обвисшими полями, с которых текло, как с крыши деревенского дома, мог спрятаться кто угодно, от почтальона до Вельзевула включительно.
Опустив на место штору, Мерсье проверил, легко ли вынимается из-за пояса пистолет, оперся на свою тросточку с сюрпризом и стал в дверях гостиной, поджидая гостя. Вскоре в прихожей послышался стук дверей и голоса. Румяная Дуняша, заглянув в комнату, доложила, что к барышне приехал с визитом какой-то господин, который не назвался, но сказал, что их сиятельство его ждут.
– Просить, – сказал ей Мерсье, и Дуняша, прыснув в кулак, исчезла. Она никак не могла привыкнуть к выговору француза, а он, в свою очередь, никак не мог отвыкнуть коверкать русские слова, как в голову взбредет.
Дверь снова распахнулась, и на пороге появился ночной гость. Сапоги его были доверху забрызганы дорожной грязью и смотрелись довольно странно в сочетании с бальным фраком и крахмальной манишкой. Но Мерсье не смотрел на ноги вошедшего; гораздо более занимательным ему показалось лицо гостя.
– Кё дьябль! Матка боска! – в один голос воскликнули оба.
– Какого дьявола, Огинский?! – сразу же перейдя на свистящий шепот, спросил Мерсье.
– Что вы здесь делаете, Лакассань? – спросил одновременно с ним пан Кшиштоф. – Что за дьявольские шутки?
– Какие, к черту, шутки, – раздраженно бросил Лакассань. – Извольте объяснить, что у вас там вышло с княжной. Вы что, вздумали приволокнуться за нею?
– Нет уж, сударь, увольте, – по-кошачьи встопорщив усы, прошипел пан Кшиштоф. – Теперь ваш черед объясняться. Вы сказали мне, что нашли себе теплое местечко. Вот уж, воистину, теплее некуда! Да знаете ли вы, чертов болван, что поселиться в кратере действующего вулкана было бы безопаснее, чем здесь?! Знаете ли вы, в чьем доме свили себе гнездышко?!
– Тише, тише, – слегка опешив от столь яростного напора, урезонил его Лакассань. – Что вы, белены объелись? Перестаньте кричать и объясните толком, в чем дело. Княжна выйдет с минуты на минуту, так что времени на состязания в драматическом искусстве у нас нет.
– Княжна! – трагическим шепотом воскликнул пан Кшиштоф. – О, да, княжна! Когда она выйдет, кретин вы этакий, нам с вами конец. Конец, понимаете?
Мерсье или, если угодно, Лакассань, с озадаченным видом почесал за ухом рукояткой трости.
– Ничего не понимаю, – честно признался он. – Если княжна Вязмитинова внушает вам такой панический ужас, какого черта вы тогда сюда притащились? И вообще, откуда эта куриная истерика? Она что, имеет привычку пить кровь по ночам или превращается в волчицу каждое полнолуние?
Пан Кшиштоф с силой провел ладонью по лицу, собирая с него дождевые капли. Невооруженным глазом было видно, как он борется с паникой, загоняя ее обратно в самый дальний уголок мозга. Лакассаню очень не понравилось, что ладонь, которой Огинский провел по своему лицу, заметно дрожала. Он знал, что имеет дело с отпетым мошенником и трусом, каких мало, но сейчас, когда речь шла не об отряде неприятельских кавалеристов, а всего-навсего о безоружной девице, почти ребенке, он никак не мог понять, что повергает Огинского в такой, почти мистический, ужас. Впрочем, это непонимание, скорее всего, означало лишь то, что ему, Виктору Лакассаню, далеко не все было известно.
– Скажите, Лакассань, – взяв, наконец, себя в руки, заговорил пан Кшиштоф, – что вам известно о моем последнем задании?
– Очень немногое, – пожав плечами, ответил француз. – Маршал не счел необходимым посвящать меня в подробности. Я знаю только, что задание касалось какой-то иконы, и что вы его благополучно провалили.
– О, нет! – горячо воскликнул пан Кшиштоф. – Его провалил не я… Я добыл