Жди меня

икону в бою. Охрана была перебита вся, до последнего человека, бандиты, которые мне помогали, тоже погибли. Никто обо мне не знал, все было разыграно, как по нотам. Я вез икону маршалу, но по дороге волею случая споткнулся об эту… эту… в общем, о княжну Марию Вязмитинову. Пусть вас не обманывают ее манеры и внешность, Лакассань. Вы сидите верхом на бочке с порохом, и фитиль уже подожжен. Бабах! – Он изобразил руками взрыв. – И вот вы уже на небесах беседуете со святым Петром о смысле жизни, так и не успев понять, что, собственно, с вами произошло. Бог мой! – воскликнул он, схватившись обеими руками за голову. – Я думал, я был почти уверен, что она погибла! Какая трагическая ошибка! Какая злая ирония судьбы – встретить ее на балу в этом захолустном городишке!
– Поделом вам, – процедил сквозь зубы Лакассань. – Будете знать, как шляться по балам, тупица. Вы что же, и впрямь решили, что находитесь в отпуску? Говорите быстро, что произошло. Я должен знать, в каком состоянии находятся дела.
– Я понятия не имею, в каком состоянии находятся дела, – раздраженно прошептал пан Кшиштоф. – Она внезапно возникла передо мной в толпе, бледная, как сама смерть… Я как раз закончил танцевать мазурку с одной из этих ужасных княжон Зеленских… черт, эта корова оттоптала мне все ноги! А потом я вдруг увидел ее и понял, что погиб. Я не знаю, что она намерена делать. Она приказала следовать за ней сюда, и я не посмел ослушаться. Она сказала, что должна со мной поговорить… Матка боска, что же теперь будет?
– Тише, животное, – прошипел француз. – Только попробуйте закатить истерику! Я вам живо вышибу мозги и скажу, что так и было. Что вы дрожите? Нас здесь двое сильных, вооруженных мужчин… вы ведь вооружены, не так ли? Она не знает, что мы союзники, и в этом наше преимущество. Не представляю, чем она вас так запугала, но мне она по-прежнему не кажется ни опасной, ни даже чересчур проницательной. Обыкновенная девчонка голубых кровей, гордячка и неженка, ничего не понимающая в жизни. Она поверит всему, что вы ей скажете… а вы уж постарайтесь, чтобы ваше вранье прозвучало как можно более правдоподобно. Да, и еще. Запомните: меня зовут Эжен Мерсье, я учитель танцев…
– Матка боска, – сказал пан Кшиштоф. – Вы бы еще назвались арапом Петра Великого!
– Тише, болван, она идет! В кресло! И уберите это постное выражение лица! Улыбайтесь!
Пан Кшиштоф послушно опустился в кресло у камина. Лакассань сунул ему в руку свой бокал, долил его доверху вином и едва успел юркнуть в другое кресло, как вошла княжна.
Мужчины встали. Мария Андреевна действительно успела переодеться и привести в порядок прическу. На ней было простое домашнее платье черного цвета – в знак траура по деду, надо полагать, – которое выгодно подчеркивало ее тоненькую стройную фигуру и оттеняло здоровый цвет молодой кожи. Княжна была прелестна, хотя румянец все еще не до конца вернулся на ее щеки, а уголки губ предательски подрагивали. Глаза ее блестели лихорадочным блеском, а тонкие пальцы рук комкали концы наброшенной на плечи черной шали.
– Садитесь, господа, – негромко сказала княжна. Голос ее звучал ровно, но было хорошо заметно, что это стоило ей немалых усилий. – Давайте обойдемся без церемоний. Вы уже познакомились? Надеюсь, вы простите меня за некоторые отступления от этикета, которые я себе невольно позволила…
– Что вы, сударыня! Как можно! – наперебой воскликнули Огинский и Лакассань, продолжая стоять несмотря на предложение княжны.
Лакассань придвинул Марии Андреевне кресло, и она, благодарно кивнув, уселась, продолжая терзать свою шаль. Лишь после этого мужчины вновь заняли свои места.
– Мария Андреевна, – произнес пан Кшиштоф своим хорошо поставленным актерским баритоном, – я не могу подобрать слова, чтобы выразить радость, которую испытал, увидев вас живой и здоровой. Это такое невероятное счастье! Ведь я вас, признаться, давно похоронил. Езус-Мария, какая неожиданная и радостная встреча!
Лакассань наградил его за это одобрительным взглядом. Он больше не испытывал волнения – ему было интересно, как его напарник будет выворачиваться из этой ситуации. Виктор Лакассань, в отличие от Огинского, редко чего-нибудь боялся. Теперь же, по его мнению, бояться было и вовсе нечего. Княжна была у них в руках, и в самом крайнем случае ее можно было бы просто убить. На дворе стояла ненастная осенняя ночь; расследование, а точнее, тот цирк уродов, который в этой глуши именовался расследованием, могло бы начаться не раньше утра, а до утра они успели бы уже очень далеко уехать…
– Признаться, – сказала княжна, – я тоже вас похоронила… Более того, вы покинули меня при столь странных обстоятельствах…
Ну,