Жди меня

конечно, подумал Лакассань. Конечно, он наверняка покинул ее при весьма странных обстоятельствах. Например, украл что-нибудь и сбежал, пока она спала. Готов спорить на что угодно, что так оно и было. И после этого он жалуется на судьбу! Жалкий недоумок, трус, неудачник…
– О! – поспешно перебил княжну Огинский. – Я все могу объяснить. Я часто представлял себе потом, как все это должно было выглядеть в ваших глазах, когда вы проснулись и не обнаружили ни меня, ни иконы…
– Ни слова об иконе, – быстро и твердо сказала княжна, бросив короткий взгляд в сторону Лакассаня.
Так и есть, подумал Лакассань. Украл и смылся. Вот идиот! А девчонка умна. И характер у нее – кремень. А главное и, пожалуй, самое неприятное – это то, что, несмотря на все мои ухищрения, до конца она мне все-таки не доверяет.
– Простите, принцесса, – привстав, вмешался он, – но мне кажется, что я здесь лишний.
– Останьтесь, господин Мерсье, – приказала княжна, и француз послушно опустился в кресло, поскольку это были именно те слова, которых он ожидал от хозяйки. – Итак, – продолжала княжна, обернувшись к Огинскому, – я готова вас выслушать, пан Кшиштоф.
Огинский вдруг перестал бояться. Его охватило глухое раздражение. Какого черта! Кто она такая, эта девчонка, чтобы говорить с ним в подобном тоне? Пусть скажет спасибо, что он тогда пощадил ее. Мог ведь, между прочим, просто зарубить саблей, благо место было глухое и безлюдное… Надо, надо было зарубить! А теперь, извольте видеть, приходится снова изворачиваться, как будто перед ним не этот ребенок, а председатель военного трибунала!
– Да говорить-то, собственно, нечего, – с небрежностью, удивившей его самого, заявил пан Кшиштоф. – Посреди ночи я проснулся от шума и увидел, что какой-то оборванец уводит наших лошадей. Я вскочил и бросился за ним в погоню. Вы при этом даже не проснулись. Тот негодяй заманил меня в засаду. Эта отметина, – он осторожно постучал согнутым пальцем по черной шелковой повязке у себя на лбу, – оттуда. Я лишился чувств, а когда пришел в себя и разыскал место нашей стоянки, вас там уже не было. Вот, собственно, и все, если, конечно, вас не интересует история моих блужданий по лесам и болотам с проломленным черепом, без лошади и без маковой росинки во рту.
Браво, подумал Лакассань и посмотрел на княжну. Княжна, судя по ее виду, смягчилась, и не только смягчилась, но и была основательно смущена. Последняя фраза Огинского была сказана тоном сдерживаемой из последних сил обиды, и чувствительное сердце княжны, похоже, было сильно уязвлено. На щеках ее проступил пунцовый румянец, а глаза растерянно и виновато опустились. Браво, снова подумал Лакассань. Молодец, поляк! Вот что значит выдержка и самообладание. Держу пари, сейчас она начнет просить прощения за то, что ее ограбили и бросили в лесу. Ну, мысленно обратился он к княжне, давай, начинай!
– Пан Кшиштоф, – дрожащим от волнения голосом сказала княжна Мария, – я прошу у вас прощения за ту обиду, которую невольно нанесла вам, высказав свои подозрения. Надеюсь, вы не станете держать на меня зла. Мы столько пережили вместе, что мне до слез жалко было бы снова потерять вас – теперь, когда мы так неожиданно и счастливо встретились. Еще раз прошу меня простить. И еще я хочу, чтобы вы знали: дело, которое мы тогда начали вместе с вами и вашим кузеном Вацлавом, закончилось вполне успешно.
– Вам не за что просить у меня прощения, сударыня, – с хорошо разыгранной горячностью воскликнул Огинский. – Я рад, что вы живы и здоровы и что тягостное недоразумение, которое чуть было не возникло между нами, столь счастливо разрешилось. Забудем об этом. Я ваш друг, на которого вы можете рассчитывать при любых обстоятельствах.
Лакассань спрятал насмешливую улыбку в бокале с вином. В его глазах Огинский был дешевым клоуном, но княжна, похоже, приняла его дурацкие ужимки за чистую монету, что лишний раз доказывало правоту Лакассаня: девчонка не представляла опасности, ею можно было вертеть как угодно.
– Расскажите мне, как вы жили все это время, – попросила княжна.
– О, в этом нет ничего любопытного, – принимая более вольную позу, ответил Огинский. – В Бородинском сражении меня контузило той же гранатой, которой был ранен князь Багратион. Мы, представьте, как раз в это время беседовали с князем, к которому я был послан генералом Ермоловым…
Лакассань встал.
– Куда вы, Эжен? – повернулась к нему Мария Андреевна.
– Пойду распоряжусь, чтобы принесли шампанского, – ответил Лакассань. – Мне кажется, я только что стал свидетелем события, которое следует отметить. Чудны дела твои, господи, – вполголоса добавил он, когда дверь гостиной закрылась у него за спиной.

Княгиня