Жди меня

старого негодяя Бухвостова так мило танцевал мазурку с ее младшенькой, Ольгой… Он даже не морщился, когда эта коровища наступала ему на ноги своими плоскостопыми лапами. Так, может быть, его удастся заарканить? Это не беда, что он поляк, зато фамилия у него известная, знатная. И потом, если они поженятся, то он, скорее всего, увезет молодую жену к себе домой, в Польшу или где он там живет. Хоть одной дурой в доме станет меньше…
– Проси подождать еще минуту, – сказала она лакею. – Передай, что я сей же час буду. Да вели подать кофию, дурак! Так, небось, гостя голодом и морите.
– Не извольте гневаться, ваше сиятельство, – едва слышно сказал лакей, – кофию осталось на один раз, а бакалейщик, аспид ненасытный, больше в долг давать не хочет.
– Что?! – прошипела княгиня и, ловко, явно не впервые, ухватив лакея за ухо, принялась крутить его и дергать из стороны в сторону, словно всерьез намеревалась оторвать. – Ты что сказал? Да как ты смеешь, поганец?! Нешто я у тебя про бакалейщика спрашивала?! Нешто я тебе велела речи говорить?! Кофию, кофию я велела подать, а языком поганым трепать я тебе не велела!
Хватка у Аграфены Антоновны была железная, и лакей, из глаз которого от нестерпимой боли горохом сыпались крупные слезы, не выдержав этой пытки, тоненько заскулил.
– Смилуйтесь, матушка, Аграфена Антоновна! – заныл он, поняв, что пришла пора спасать если не свою жизнь, то, по крайней мере, ухо, которому и впрямь грозила нешуточная опасность быть оторванным напрочь. – За что ж вы меня-казните-то? Да отрежьте вы мне язык, ежели я еще хоть слово… Ухо, ухо оторвете, барыня! Пощадите, кормилица, отпустите душу на покаяние!
– Ухо, – пыхтела княгиня, продолжая умело и сладострастно выкручивать и дергать многострадальную часть лакейского организма, – ухо свое он пожалел! Захочу – вовсе оторву и собакам скормлю! Вместе с тобой, дубиной, скормлю, со всеми вами, мерзавцами, дармоедами… Ухо… Пошел вон! Делай, что тебе ведено, кобель шелудивый!
С этими напутственными словами она выпустила лакейское ухо, сделавшееся за время экзекуции пунцовым и толстым, как оладья, и проводила бросившегося наутек “дармоеда” ловким и весьма увесистым пинком в туго обтянутый белыми лосинами зад.
После этой расправы княгине несколько полегчало. Отдышавшись и немного придя в себя, она оправила прическу и величаво вплыла в приемную. Навстречу ей с диванчика торопливо поднялся одетый в новенький, с иголочки, кремовый сюртук, коричневые панталоны и сверкающие башмаки пан Кшиштоф. Накрахмаленный до скрипа стоячий воротник подпирал его мужественный, не лишенный прямоугольности подбородок; изящно повязанный шелковый галстук красивыми волнами ниспадал на белоснежную манишку; поверх отливающего серебром жилета скромно и вместе с тем солидно поблескивала золотая цепочка часов. Шелковый цилиндр, трость с золоченым набалдашником и лайковые перчатки пана Кшиштофа лежали в соседнем кресле.
– Счастлив снова видеть вас, сударыня, – промурлыкал пан Кшиштоф, щекоча руку княгини своими великолепными усами. – А я здесь, признаться, чуть было не заскучал без вашего общества.
– Как же так, сударь? – кокетливо изумилась Аграфена Антоновна, по старой привычке строя ему глазки. Учитывая ее возраст и комплекцию, выглядело это жутковато, и пану Кшиштофу стоило немалых усилий удержать на своем лице любезную улыбку. – Как это может быть? Ведь полон дом народу, почему же вы грустите здесь в одиночестве? Куда они все могли подеваться?
– Представьте себе, – с комичным огорчением развел руками Огинский, – такое невезение! Княжны, как мне было сказано, час назад отправились с визитом к графине Хвостовой. Что же касается князя Аполлона Игнатьевича, то… гм, да… в общем, его я тоже не застал.
Аграфена Антоновна заметила и верно расценила многозначительную заминку, возникшую, когда речь зашла о князе, но решила до поры не обращать на нее внимания, надеясь, что кривая вывезет. С некоторых пор, а если говорить начистоту, то уже давненько, все разговоры о князе Аполлоне Игнатьевиче с посторонними людьми кончались, как правило, неприятностями, по преимуществу финансовыми.
В комнату вошел лакей с распухшим ухом, неся перед собой поднос с кофейными принадлежностями.
Руки у него заметно дрожали, и фарфоровые чашечки тоненько позвякивали о блюдца. Пан Кшиштоф принял из рук лакея чашку, отхлебнул и с огромным трудом заставил себя проглотить отвратительную на вкус жидкость, сильно отдававшую желудями. Сделав из вежливости еще один глоток, он осторожно поставил чашку на кофейный столик и более о ней не вспоминал.
– А вы, верно, пришли повидаться с Ольгой Аполлоновной, – демонстрируя