Жди меня

лакею. – Барыня изволила пошутить. Ступай себе, Иван.
Сбитый с толку лакей неловко топтался на пороге, переводя растерянный взгляд с княгини на Огинского и прикрывая ладонью рдеющее, как станционный огонь в метельной ночи, увеличившееся вдвое против нормального размера ухо.
– Я кому сказала?! – грозно возвысила голос Аграфена Антоновна.
– Что ж, – окончательно разваливаясь на диванчике и вынимая из кармана сигару, сказал Огинский, – как вам будет угодно. Мне-то все равно, я могу и при лакее. Подай-ка огня, Иван. Благодарю, любезный, ступай на место… Итак, сударыня, – продолжал он, окутываясь пахучим дымом, – ваша позиция мне ясна. Теперь извольте выслушать, что думаю по сему поводу я. В том случае, если нынче же я не получу своих денег…
– Пшел вон, – сквозь зубы скомандовала княгиня, и лакей бесшумно испарился.
– Если нынче же я не получу своих денег, – как ни в чем не бывало продолжал пан Кшиштоф, – я подам эти расписки к взысканию в судебном порядке… Впрочем, нет, – перебил он себя. – Сначала я изловлю вашего супруга и уговорю его попробовать отыграться. Вы его знаете, он согласится и станет играть до тех пор, пока я его не отпущу. А я не отпущу его, пока не выиграю у него тысяч сто… нет, лучше двести. И только потом пойду с его расписками в суд. Ему-то что, он сядет в долговую яму или застрелится, это уж как угодно… А вот каково придется вам, княгиня? Учтите, я не стану молчать и постараюсь поставить как можно больше ваших знакомых в известность об обстоятельствах, вынудивших меня обратиться в суд. Я расскажу о том, как Аполлон Игнатьевич убегал от меня через черный ход, и о том, как вы прямо и открыто отказались оплачивать долг главы вашего семейства. Все имущество, которое у вас еще осталось, будет продано с молотка, и никто в целом свете не даст вам ни копейки, потому что отдавать вам деньги означает просто выбрасывать их в сточную канаву. Вам придется торговать своими дочерьми, любезная княгиня, и я вам глубоко сочувствую, ибо вряд ли найдется мужчина, который добровольно согласится хотя бы взглянуть на них более одного раза. Вам придется научиться стирать белье – я имею в виду чужое белье, своего-то у вас не будет… И все эти бедствия могут произойти с вами – да нет, что я говорю?.. непременно произойдут! – только лишь потому, что вы не хотите отдать мне несчастных тысячи трехсот рублей. Ну, посудите сами, стоит ли одно другого?
На некоторое время в приемной дома князей Зеленских воцарилась напряженная тишина. Затем Аграфена Антоновна тяжело вздохнула.
– А ты хват, поручик, – сказала она. – Где ж это ты так навострился с женщинами воевать?
– Это еще вопрос, – невозмутимо откликнулся пан Кшиштоф, – кто в вашем доме женщина, а кто мужчина.
– Правда твоя, – с новым вздохом признала княгиня. – Экий ты, батюшка, въедливый… Нет того, чтобы, как меж приличными-то людьми водится, взять да и вызвать его, фармазона этакого, на дуэль, да и застрелить, чтоб сам не мучился и других не мучил. Так ты вон чего удумал!
– Вот еще, – усмехнулся пан Кшиштоф, пропуская сигарный дым через усы. – Мне нужны деньги, а не шкура князя Зеленского. Что мне делать с его шкурой – повесить над камином? Боюсь, что это будет весьма сомнительное украшение. И потом, дуэли строжайше запрещены высочайшим повелением. Была мне охота за свои денежки в Сибирь отправляться! Так как же насчет денег, мадам?
– Да что ж ты заладил-то, как попугай: деньги, деньги! – проворчала княгиня. – Погоди чуток, дай с мыслями собраться. Вижу, что не шутишь, да только денег и вправду нет.
– Сожалею, – непреклонно сказал пан Кшиштоф, – но…
– Да ясно, ясно уже! Говорю ведь: дай подумать. Как-нибудь разочтемся. Ты пока что кофейку попей.
– Пардон, мадам, – более не скрывая насмешки, сказал пан Кшиштоф, – но у меня сложилось совершенно определенное впечатление, что ваш бакалейщик всучил вам козьи орешки вместо кофейных зерен. Этим зельем сады надобно опрыскивать, чтобы вредители дохли, а вы им гостей потчуете. Или вы держите эту отраву специально для кредиторов?
– Каков наглец, – проворчала Аграфена Антоновна, но спорить более не стала и погрузилась в размышления.
Через непродолжительное время, на протяжении которого пан Кшиштоф молча курил, глядя то в потолок, то в окно, княгиня подняла глаза и уставилась на своего гостя долгим оценивающим взглядом, словно снимая с него мерку для какой-то одной ей ведомой цели. Пан Кшиштоф, встретившись с нею глазами, понимающе усмехнулся в усы. Он хорошо знал этот взгляд, означавший, что ему вот-вот будет сделано более или менее выгодное предложение, наверняка сомнительное с точки зрения как закона божьего, так и многочисленных людских законов.