Жди меня

сего 1812 года сентября месяца … числа”.
Он черкнул подпись, бросил перо в чернильницу и с улыбкой уставился на Аграфену Антоновну. Княгиня выглядела вполне удовлетворенной. Пан Кшиштоф тоже был доволен: написанная им под диктовку княгини филькина грамота значила для него столько же, сколько прошлогодний снег. Какое, к черту, движимое и недвижимое имущество? Что же до брака с княжной Ольгой, тут было о чем подумать. Во всяком случае, связанным этой бумажкой пан Кшиштоф себя не ощущал. В своей жизни он написал столько бумажек, столько фальшивых векселей, невыполнимых обязательств и анонимных доносов, что еще один клочок испачканной чернилами бумаги не имел для него никакой цены. Зато драгоценности, лежавшие на столе, цену имели, и цена эта была вполне реальной.
Аграфена Антоновна подвинула к нему узелок, продолжая придерживать его ладонью. Другую руку она протянула к бумаге. Пан Кшиштоф, все так же криво ухмыляясь, отдал ей документ, одновременно резким движением выхватив у нее узелок.
– Что ж, – сказал он, – мы в расчете… маман.
– Пока, – веско поправила его княгиня. – Пока в расчете. И не забудь, что я тебе говорила насчет репутации… сынок.
Они расстались, весьма довольные друг другом и, главное, собой: каждому казалось, что он получил тучную корову в обмен на воробья.
– Вам известно, что Багратион при смерти? – спросил пан Кшиштоф. Он был непривычно пьян, расхлюстан до полного неприличия и говорил чересчур громко. На столе перед ним среди многочисленных блюд и тарелок стояла в серебряном ведерке со льдом наполовину опорожненная бутылка шампанского – явно не первая и даже не вторая. Лакассань двумя пальцами приподнял бутылку за горлышко и, держа ее на отлете, чтобы вода не капала на панталоны, прочел этикетку. Шампанское было из дорогих – пожалуй, самое дорогое из того, что можно было достать в этой дыре. – Выпейте, Лакассань… виноват, Мерсье. Эжен Мерсье, учитель танцев… – Он хихикнул. – Выпейте за мое здоровье и станцуйте что-нибудь для меня. Ну, не ломайтесь, милый Эжен, вы же специалист!
На них уже оглядывались. Лакассань быстро присел к столу и отвел в сторону руку Огинского, который силился отобрать у него бутылку.
– Если вы не перестанете орать на весь трактир, – холодно сказал он, – мне придется вывести вас отсюда и напомнить, в какой области я на самом деле являюсь специалистом. Потрудитесь объяснить, по какому поводу вы напились, как свинья?
– Как это – по какому? – с обидой, но уже гораздо тише удивился пан Кшиштоф, которого обещание Лакассаня несколько отрезвило – не настолько, впрочем, чтобы он перестал куражиться. – Как это – по какому поводу? Я же вам только что сказал: Багратион умирает… может быть, уже умер. По-вашему, это не повод? Ради чего же, в таком случае, мы здесь торчим? Может быть, в доме княжны Вязмитиновой завелся маленький амурчик? Такой, знаете ли, пухленький, розовенький парнишка – совсем без одежды, но с крылышками. А, господин Мерсье? Смешно звучит, правда: мосье Мерсье? Могли бы, между прочим, придумать имя и получше. Бедновата у вас фантазия, сударь, бедновата! А Багратион при смерти… Это я сделал! Я! А вы только бродите вокруг, пугаете меня, мешаете мне своими глупыми угрозами и болтаете, болтаете… Нет, если вы, помимо всего этого, еще и время от времени забираетесь под одеяло к княжне, то я вас вполне понимаю. Она чертовски хороша… Только учтите, она, как пантера, – красива, но очень, очень опасна… А может, вы зоофил?
– Багратион еще не умер, – напомнил Лакассань, который с большим интересом слушал эту тираду. Он даже голову склонил к плечу и смотрел на пана Кшиштофа с любопытством завзятого натуралиста, изучающего повадки только что открытого им животного, у которого еще даже нет имени. – Когда умрет, тогда и будете хвастаться. А что касается зоофилии… С чего это вы зачастили к Зеленским? Ходят слухи, что вы помолвлены с младшей из принцесс, Ольгой Аполлоновной.
– Как, уже? – Пан Кшиштоф затряс головой, чтобы в ней хоть немного прояснилось. – Интересно, кто же распускает эти слухи?
– Княгиня Зеленская, – ответил Лакассань, продолжая с любопытством разглядывать пана Кшиштофа. Под этим взглядом Огинский несколько подобрался и даже попытался застегнуть воротничок, вырвавшийся на свободу конец которого торчал у него за левым ухом.
– А, – старательно отводя глаза, небрежно сказал он и махнул рукой, – это все сплетни. Я ходил к ним, чтобы получить деньги, которые задолжал мне князь. Вообразите себе, каков негодяй: проигрался в карты и вздумал от меня прятаться! Теперь, конечно, княгиня зла на меня и распускает отвратительные слухи. Жениться на одной из ее дочерей – бр-р-р! Такое может