Жди меня

обстоятельствах, под любым благовидным предлогом, а буде такового предлога не отыщется, то и без оного. Сегодняшний визит окончательно убедил ее в том, что Зеленские – ее враги, которые последовательно и сознательно делали все, чтобы опорочить ее имя в глазах света. Для какой цели им это понадобилось, княжне было непонятно, но в том, что они действуют преднамеренно, Мария Андреевна нисколько не сомневалась. Плохо замаскированная подлость читалась в их бегающих глазах на протяжении всего разговора, и княжна никак не могла избавиться от ощущения, что извалялась в грязи.
– …проверь, что украдено – разобрала она, подойдя к княгине. – Да хорошо смотри, и не вздумай что-нибудь сам прикарманить! Мигом по глазам догадаюсь, ты меня знаешь.
– Слушаю-с, ваше сиятельство, – с поклоном отвечал мужик, к которому была обращена эта речь, и бросился выполнять поручение.
– Бог мой, Мария Андреевна, – воскликнула Аграфена Антоновна, заметив княжну, – а я совсем об вас позабыла! Вот неловкость-то какая! Прошу простить, однако у нас тут невесть что стряслось. Не знаю даже, что и думать. Не то ограбили нас, не то обокрали, не то… Ох, не знаю, не знаю!
– Но что произошло? – спросила Мария Андреевна, несколько удивленная непонятными речами княгини.
– Да ведь не знаю, как и сказать… Сама посмотри, матушка!
Без особенной охоты княжна заглянула в сарай. Ей потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к царившему там полумраку и начать различать очертания предметов. Когда это время прошло, она осмотрелась и почти сразу увидела то, что имела в виду Аграфена Антоновна. Княжна Мария сильно вздрогнула от неожиданности и с трудом подавила рванувшийся наружу крик.
Привалившись спиной к колесу открытой прогулочной коляски, мучительно скорчившись, поджав под себя ноги и обхватив обеими руками живот, полусидел какой-то человек, одетый так же, как и остальные дворовые князей Зеленских. Его открытые глаза поблескивали, отражая падавший из открытых ворот сарая свет, а по земляному полу вокруг него расплылось казавшееся в полумраке черным пятно.
Второй человек стоял лицом к княжне у противоположной стены. Марии Андреевне показалась неестественной его поза – опущенная голова, обвисшие плечи, полусогнутые колени и безвольно болтавшиеся руки, – но ее недоумение быстро прошло, когда она разглядела черенок вил, которыми этот человек, как жук булавкой, был приколот к дощатой стене.
С трудом сглотнув горькую слюну, которой вдруг наполнился рот, княжна перевела дыхание. Эти люди были, несомненно, мертвы, но не это поразило княжну настолько, что она едва не лишилась чувств. Было кое-что еще – кое-что, на что пока что не обратила внимания княгиня Зеленская, но что сразу же поняла княжна Мария.
Оба мертвеца были ей хорошо знакомы; более того, она вдруг почувствовала, что знает, кто их убил.
Перед тем как покинуть сарай, княжна словно невзначай присела и, подняв что-то с земляного пола, быстрым движением спрятала свою находку в рукав.
Расставшись с Огинским, Лакассань первым делом посмотрел на часы. Времени у него еще было более чем достаточно; что же до идей, то в них он никогда не испытывал недостатка. Огинский был прав в одном: положение для него, Виктора Лакассаня, капитана гвардии императора Наполеона и личного порученца маршала Мюрата, складывалось довольно угрожающее. Лакассань брезгливо скривился, подумав, что впервые очутился в столь дурацкой ситуации, когда угроза исходила от каких-то дворовых мужиков, старого пьяницы графа и девчонки, которая была так молода, что даже не имела законного права самостоятельно распоряжаться своим собственным состоянием. Это было столь же смешно, сколь и оскорбительно, однако недооценивать опасность не стоило: вокруг его шеи действительно готова была затянуться крепкая петля. Ситуация требовала немедленных действий, а капитан Лакассань был не из тех, кто подолгу колеблется, взвешивая все “за” и “против”. Он в совершенстве овладел умением плести интриги, но прибегал к этому искусству лишь тогда, когда поставленная цель оправдывала подобные средства. В остальных же случаях Лакассань отдавал предпочтение методам простым и даже вульгарным, поскольку они сплошь и рядом оказывались куда более действенными – разумеется, при умелом и, главное, решительном использовании.
Решительности Лакассаню было не занимать. Именно за это качество его так ценил Мюрат, сам обожавший лихие кавалерийские наскоки. Когда речь шла о жизни и смерти, капитан Лакассань всегда выбирал смерть, поскольку считал, что она честнее жизни. Смерть никогда не лгала, обманывая человека напрасными надеждами; она всегда выступала с открытым забралом,