Жди меня

и тот, кто был храбр и лишен иллюзий, всегда мог рассчитывать одержать над нею верх в честном бою.
Помахивая тросточкой, внутри которой скрывался острый, как иголка, стальной клинок, Лакассань скорым шагом преодолел расстояние, отделявшее трактир от дома князя Зеленского. Он прошел мимо ворот и, быстро оглядевшись по сторонам, нырнул в узкий грязный переулок, главным достоинством коего было его полное безлюдье практически в любое время суток. Сюда выходили глухие заборы двух стоявших по соседству домов, и лишь изредка переулком проезжал со своей ароматной бочкой золотарь. Еще раз оглядевшись по сторонам, Лакассань взял в зубы трость и ловко перемахнул через высокий, в полтора человеческих роста, дощатый забор, отделявший двор Зеленских от переулка.
Мягко, по-кошачьи, приземлившись по ту сторону забора, он очутился в узкой, заросшей почерневшими лопухами щели между забором и бревенчатой стеной каретного сарая. В стене было прорезано узкое окошко, забранное запыленным стеклом. Привстав на цыпочки, Лакассань заглянул в сарай через это отверстие и, вглядевшись в полумрак, различил фигуру Степана, который возился у колеса прогулочной коляски, что-то такое там поправляя. Это была удача, на которую Лакассань, положа руку на сердце, даже не смел надеяться. Фортуна была к нему благосклонна, и, не желая испытывать терпение этой капризной дамы, француз тихонько постучал по стеклу рукояткой трости.
Степан поднял голову, всмотрелся в маячившее за пыльным стеклом лицо и, заметно вздрогнув, с видимой неохотой приблизился к окну. Уголок стекла был отбит, что позволяло Лакассаню говорить, не повышая голоса.
– Хотеть беседовать с ты, – сказал он тоном приказа. Степан в ответ лишь с покорностью вздохнул и опустил плечи: он был у француза в кулаке и отлично сознавал это. – Идти позвать сюда Прохор, я есть желать видеть он тоже. Ты есть один в этом сарай? Тогда помогать мне попасть внутрь.
Оказавшись с помощью Степана в благоухающей кожей и колесной мазью полутьме, Лакассань оправил свой туалет, пришедший в некоторый беспорядок в процессе упомянутого проникновения в сарай, оперся на тросточку и повторил свое распоряжение привести Прохора. Он не опасался, что мужики убегут или донесут на него своим хозяевам: они его, во-первых, боялись, а во-вторых, после уплаченной одному из них за доставку письма Багратиону суммы все время ждали от него новых подачек. Это были благоразумные, знающие толк в жизни, малопьющие мужики, из которых в иных условиях получились бы, возможно, недурные лавочники или купцы; оба складывали деньги под тюфяк в надежде когда-нибудь купить себе вольную и обзавестись собственным хозяйством. Француз платил щедро, так что, если бы не более чем реальная угроза угодить в Сибирь или в солдатчину, мужики, пожалуй, были бы даже рады служить ему.
Пока Степан бегал за Прохором, Лакассань немного посидел, удобно расположившись на набитых конским волосом кожаных подушках прогулочного ландо. Ландо у князя Зеленского было знатное – в таком не стыдно было бы проехаться хоть по Невскому проспекту, хоть по Елисейским полям. Лакассань несколько раз подпрыгнул на мягких подушках, забросил ногу на ногу и одобрительно хмыкнул, решив про себя, что непременно обзаведется такой же коляской, как только закончится эта война и будет подписан мир. Его немного беспокоило то обстоятельство, что, пока он прозябал в этой дыре, рискуя головой ради прихоти Мюрата, его товарищи по оружию занимались грабежами в Москве, где, как было доподлинно известно Лакассаню, остались неисчислимые богатства, – в том числе и множество таких же и даже лучших, чем эта, колясок и карет. Москва уже была разграблена и сожжена более чем наполовину, и перспектива поживиться там хоть чем-нибудь еще теперь казалась Лакассаню весьма сомнительной. Как это часто бывает с людьми, оказывающими непосредственное влияние на ход событий, он опоздал на дележ пирога, ради захвата которого не щадил жизни. Пирог целиком достался ничтожествам, которые растащили его по крошкам, истоптали и уничтожили, не оставив ничего тому, кто был достоин добычи более всех их, вместе взятых. Теперь ему оставалось рассчитывать только на щедрость Мюрата, который, впрочем, никогда не заставлял Лакассаня сожалеть о его преданности.
Его невеселые размышления были прерваны появлением Степана, за которым без видимой охоты, но покорно, как на казнь, плелся Прохор. Как и все в городе, эти двое прекрасно знали о рецидиве лихорадки у князя Багратиона, вызванном прочтением подметного письма, и, несомненно, уже догадались, что это было за письмо и в чем их вынудили участвовать. Лакассань вздохнул: все в этом деле шло совсем не так, как он планировал. Стоило ли, в самом