Жди меня

свободной рукой за раму окна, затем взял саквояж в зубы, осторожно присел и мягко спрыгнул во двор.
Из-под ног его с испуганным мяуканьем шарахнулся тощий бродячий кот. Лакассань замер, прислушиваясь, но вокруг по-прежнему было тихо. “Шарман”, – пробормотал он и выскользнул на улицу.
Стараясь держаться в тени домов, что было совсем не трудно, и далеко обходя попадавшихся навстречу поздних прохожих, в основном подвыпивших гуляк, он быстрым шагом направился в сторону дома графа Бухвостова. Расстояние было невелико, и вскоре Лакассань уже крался вдоль забора, за которым, позвякивая цепью, бегал здоровенный волкодав по кличке Трезор, о котором ходила дурная слава как о твари молчаливой, но опасной и кровожадной. Пса этого никогда не спускали с цепи, поскольку он имел дурную привычку сначала рвать человека в клочья, а уж после разбираться, стоило ли это делать.
Остановившись, Лакассань тихонько поскреб ногтями сырые доски забора. В то же мгновение во дворе залязгала цепь, послышалось глухое утробное ворчание, и изнутри в забор ударилось тяжелое тело. Крепкие когти проскребли по доскам, и Лакассань услышал в вершке от своего уха шумное дыхание свирепого пса, который почуял чужого. Француз открыл свой саквояж, вынул оттуда завернутый в пергаментную бумагу кусок сырого мяса и, развернув пергамент, перебросил мясо через забор.
Он слышал, как мясо шлепнулось в грязь. Звуки, которые последовали за этим, заставили его улыбнуться: шумно принюхавшись, Трезор начал с чавканьем поедать приманку, приправленную таким количеством крысиного яда, что его хватило бы, чтобы убить слона. Продолжая холодно улыбаться, Лакассань вынул из кармана тонкую сигару и не спеша закурил, заодно осветив циферблат своих часов. Было уже за полночь. Привалившись плечом к забору, француз стал ждать, следя за минутной стрелкой часов при красноватых вспышках сигары. Когда прошло полчаса, он прислушался.
Во дворе стояла мертвая тишина. Никто больше не гремел цепью, не сопел и не рычал утробным звериным голосом. Лакассань ухмыльнулся и легонько стукнул в доски костяшками пальцев. Трезор молчал. Да он и должен был молчать, если только его внутренности не были изготовлены из оружейной стали, в чем Лакассань склонен был сомневаться.
Подпрыгнув, француз ухватился за верхний край забора, подтянулся и перемахнул на ту сторону. Спрыгнув на землю, он споткнулся о труп собаки и с трудом удержался на ногах. Он поправил шляпу и, на всякий случай вынув из-за голенища кинжал, кошачьей поступью двинулся через двор к дому, который неосвещенной громадиной смутно белел в темноте.
Внезапно прямо в глаза ему из-за угла ударил показавшийся нестерпимо ярким после почти полной темноты луч света, и незнакомый голос, принадлежавший, вероятнее всего, ночному сторожу, позвал:
– Трезор! Трезорушка, на! На, на… Да где тебя, дьявола лупоглазого, черти носят?
Лакассань отпрянул в сторону, но было поздно: его заметили.
– А это кто? – испуганно воскликнул сторож. – А ну, стой! Трезор, куси!
Ослепленный светом фонаря, ничего не видя вокруг себя, кроме зеленых кругов перед глазами да этого яркого сияния, Лакассань почти наугад метнул кинжал, целясь в светящееся пятно. Раздался негромкий глухой стук, болезненный стон, и фонарь, упав на землю, погас. Лакассань прыгнул вперед, ориентируясь на звук голоса, бормотавшего ругательства вперемежку со стонами, споткнулся о невидимого в темноте сторожа, который возился на земле, силясь подняться, сбил его с ног, упал сам и, извернувшись, вцепился сторожу в горло. Стоны и проклятья сменились придушенным хрипом, сторож с неожиданной силой забился в руках убийцы, как вытащенная из воды крупная рыбина. Изо всех сил стискивая его волосатую глотку обеими руками, задыхаясь от запаха пота и сырого лука, которым густо разило от сторожа, Лакассань раз за разом бил в темноту головой и ногами. Сторож никак не хотел умирать, и тогда Лакассань, сняв правую руку с его горла, зашарил ею по телу противника. Это едва не стоило ему жизни: сторож дернул головой, окончательно высвободив горло, и ударил Лакассаня кулаком в лицо. Кулак у него весил никак не меньше пуда, перед глазами у француза полыхнула беззвучная белая вспышка, и он едва не потерял сознание. Но тут его ладонь наткнулась на рукоятку кинжала, который торчал из плеча сторожа, и крепко обхватила ее.
Вырвав кинжал из раны, Лакассань снова вонзил его в тело противника. Сторож, уже открывший рот, чтобы позвать на помощь, дернулся, застонал и обмяк. Лакассань еще трижды ударил его кинжалом и лишь после этого, тяжело дыша, поднялся с земли. “Мерд”, – пробормотал он, имея в виду своего поверженного противника, и прислушался.
Во