Жена на время

всех были такие глаза.
– Джим Херон, тебе суждено спасти мир.
Повисла длинная пауза. В течение которой вся четверка взирала на него с невозмутимыми лицами. Когда никто не начал смеяться, Джим решил восполнить пробел, запрокинул голову назад и покатился со смеху, так что из глаз полились слезы.
– Это не шутка, – оТрэзал Найджел.
Переводя дыхание, Джим ответил: – Черт та с два, не шутка. Блин, ну что за дурной сон.
Найджел поставил чашку, встал со стула и подошел к нему по ярко-зеленой траве. Вблизи, от него пахло свежим воздухом, и эти необычные глаза воистину гипнотизировали.
– Это. Не. Сон.
Ублюдок ударил Джима по руке. Просто сжал свою совершенную руку в кулак и крепко долбанул ею.
– Твою дивизию! – Джим потер место удара… весьма значительное, между прочим. Парень с трубкой мог быть высоким и сухощавым, но удар у него сильный.
– Разреши мне повториться. Ты не спишь, и это не шутка.
– Можно следующим ударю я? – спросил Колин с ленивой усмешкой.
– Нет, у тебя отвратительный прицел, ты можешь попасть в деликатное место. – Найджел вернулся к своему столу и взял маленький сэндвич с подноса, наполненного легкими закусками. – Джим Херон, ты – тай-брейкер в игре, человек, с чьей кандидатурой согласны обе команды, и который сможет повлиять на исход игры.
– Обе команды? Тай-брейкер? Что за чушь вы несете?
– Ты получишь семь шансов. Семь возможностей повлиять на подопечного тебе человека. Если ты выступишь, как мы того ожидаем, результатом станет спасение душ, о которых идет речь, и мы восторжествуем над противником. Если эта победа состоится, человечество продолжит процветать, и все будет хорошо.
Джим только открыл рот, чтобы выдать им вагон и маленькую тележку возмущений, но выражения на лицах этих парней остановило его. Даже самый нахальный в группе выглядел серьезным.
– Это должен быть сон.
Никто не встал, чтобы снова его треснуть, но когда они уставились на него с такой важностью, он начал слабо подозревать, что происходящее может оказаться чем-то большим, чем разгулявшееся подсознание, пока он валялся в обмороке.
– Все это – реально, – сказал Найджел. – Я понимаю, что ты не этого ожидал для себя, но тебя выбрали, ничего не поделаешь.
– Предполагая, что вы тут не сказки сказываете, что, если я откажусь?
– Не откажешься.
– Ну а вдруг.
Найджел окинул взглядом расстояние между ними.
– Тогда на этом все закончится. Не победит ни добро, ни зло, и мы все, включая тебя, прекратим существование. Ни Рая, ни Ада, все будет стерто под чистую.
Джим вспомнил всю свою жизнь… сделанные им выборы, все совершенное им.
– По мне, так звучит неплохо.
– Неправда. – Колин постучал пальцами по скатерти. – Подумай хорошенько, Джим. Если мироздание прекратит существовать, тогда все было бессмысленно. И, следовательно, твоя мать ничего не значит. Ты готов заявить, что она – ничто для тебя? Что ее любовь к тебе, любимому сыну, ничего не стоит?
Джим резко выдохнул, будто его снова ударили, и боль из его прошлого рикошетом отдалась в груди. Он не думал о своей матери годами. Может, десятилетиями. Конечно, она всегда была с ним, единственное теплое пятно в его холодном сердце, но он не позволял себе думать о ней. Вообще.
И вот внезапно, прямо из ниоткуда, перед глазами возник ее образ… такой знакомый, четкий и до боли реальный, будто в его мозг вживили кусочек прошлого: она готовила ему яичницу за плитой в их видавшей виды кухне. Ее хватка на железной ручке сковородки была сильной, спина – прямой, а темные волосы – коротко подстрижены. Она начинала как жена фермера, в итоге сама стала землевладельцем, ее тело было столь же выносливым и сильным, как ее улыбка – нежной и доброй.
Он любил свою маму. И хотя она готовила ему яичницу каждое утро, он запомнил именно это. Эта яичница стала последней, которую она делала… не только для него, для всех.
Ее убили с наступлением полуночи.
– Как вы узнали… о ней? – спросил Джим надтреснутым голосом.
– Мы обладаем обширной информацией о твоей жизни. – Колин изогнул бровь. – Но ты меняешь тему. Что ты ответишь, Джим? Ты готов предать забвению все, что она сделала, и все, чем она была – как ты резко выразился – к чертям собачьим?
Колин явно не понравился Джиму.
– Все верно, – прошептал Найджел. – Он и нас бесит.
– Неправда, – воскликнул Бэрти. – Я обожаю Колина. Он прячется за своей грубостью, но на самом деле он потрясающий…
Голос Колина обрубил комплимент.
– Какой же ты гомосек.
– Я – ангел, а не педик. Как и ты. – Бэрти, снова принявшись теребить ухо Таквина, взглянул на Джима. – Я знаю, ты поступишь правильно, потому что ты слишком любил свою мать. Ты помнишь,