такое отношение заслужил мужчина, который пытался поступить как должно?
Каллен нахмурился и повернулся лицом к двери.
Он действительно поступил разумно. Он был убежден в этом. Ну и что, что женщина, которая однажды смотрела на него со страстью во взгляде, теперь отворачивалась от него?
Жена не выносит его присутствия, мрачно думал Каллен. Из-за чего, интересно? Из-за того, что он вытащил ее из прекрасной жизни в трущобах Беркли? Из-за того, что ей не приходилось больше подниматься на четыре пролета ступеней в ее трехкомнатный карцер, обставленный мебелью, которую не приняла бы даже Армия спасения?
О, да. Он, без сомнения, вызвал этим ее ненависть.
Кому ни скажи, что он собирается оплатить ее обучение, и всем сразу станет ясно, что он плохо с ней обходится. У нее еще было время поступить в Гарвард, но будь он проклят, если упомянет об этом.
Пусть она подойдет к нему. Пусть скажет что-нибудь. Что угодно. Черт, если она ненавидит его, пусть скажет ему об этом.
Марисса не разговаривала с ним, не смотрела на него и, кажется, вообще не жила с ним на одной планете. Она прекратила разговаривать, как только согласилась стать его женой. Пока они ехали в аэропорт, она сидела рядом с ним, как манекен в музее восковых фигур. Неужели поступки в соответствии с долгом так дорого обходятся?
Он решил сделать остановку в Лас-Вегасе, перед тем как лететь домой. Лас-Вегас — это место, где не практикуются длинные брачные церемонии. Сначала он хотел, чтобы их расписал знакомый мировой судья в Бостоне. Но выражение бесчувственности на лице Мариссы, выражение полного презрения заставило его изменить планы. Лучше сказать «да» перед незнакомцем, который не будет задавать лишних вопросов.
Перед церковью стояла статуя Элвиса Пресли трехметровой высоты, сделанная со всеми подробностями, включая короткие баки и синие замшевые ботинки. Внутри церковь была украшена красными сатиновыми сердечками. Сначала он хотел развернуться и увезти Мариссу оттуда.
Но здравомыслие победило. Он живо представил себе, как позвонит в гостиницу «Песнь пустыни» и скажет матери, что он в городе. Что бы он сказал?
«Привет, ма, знаешь что? Я женюсь, и, кстати, через пять месяцев ты станешь бабушкой».
Точно. Только это ей и не хватало услышать.
Пока Мэри не знает о Мариссе. Никто в семье не знает о ней. Син не в счет, но и он не знает, что брат женился…
Женился. Неужели это слово так странно звучит на английском?
Каллен стоял в церкви, украшенной красными сердечками, и смотрел на женщину, у которой желания выйти замуж было меньше, чем у приговоренного умереть на виселице. Он сжал зубы и рявкнул отрывистое «да» так, что мировой судья покосился на него.
Марисса, в свою очередь, прошептала ответ. Этот ответ заслуживал внимания общественности.
— С вами все в порядке, мисс Перес? — спросил мировой судья и беззастенчиво посмотрел на живот Мариссы.
— Все в порядке, — ответила она. — Давайте побыстрее закончим.
Мировой судья сделал из бракосочетания шутку. После того как он объявил их мужем и женой, он сказал: «Всегда приятно видеть невесту, которая рада связать себя узами брака».
Каллен вежливо засмеялся, мировой судья сделал то же самое. Марисса выглядела так, как выглядит остывающий труп. В конце концов, никто никого не обманывал. Марисса Перес стала Мариссой О’Коннелл, и событие было не из радостных.
Каллен поднес чашку к губам, скорчил гримасу, но допил кофе.
Чашка сильно врезалась в руку Каллена и треснула. Он ругнулся и посмотрел на белые фарфоровые осколки, лежащие у его ног. Он рванул дверь террасы, вошел на кухню, взял совок и щетку из подсобки.
Какую игру она затеяла?
Он поклялся себе, что не прикоснется к ней. Он не хотел, чтобы она была рядом, если ему придется бороться с ее презрением, бороться до тех пор, пока она не признает, что хочет его. Каллен вернулся на террасу и начал собирать осколки чашки в совок. И тут заметил красное пятно на щетке и красные капли на двери террасы. Он глубоко поранился и даже не почувствовал. Он вернулся в квартиру за бинтом и увидел, что за ним тянется красная полоска по жемчужно-серому берберскому ковру.
Этого только не хватало.
— У тебя кровь!
Каллен оглянулся.
Марисса стояла на верхней ступеньке широкой мраморной лестницы, которая вела в гостиную из прихожей. Ее лицо было белее мела.
— Марисса?
Она открыла рот и покачнулась. Каллен бросил совок и щетку и побежал к ней.
— Марисса, — сказал он, хватая ее, — в чем дело?
— Все в порядке, — прошептала она, но он прекрасно видел,
