Женщина в его вкусе

не хотела, чтобы он был рядом. — Не нужно.
Он проводил ее до свободного места. Она продолжала протестовать, но он усадил ее, а потом наклонился к ней, опершись на металлические подлокотники.
— Даже не пытайся ничего сделать в знак протеста. Я вернусь через несколько минут.
— Это смешно. Я сама виновата в том, что оказалась здесь, и меня не радует то…
Дальнейшие протесты были предотвращены: он закрыл ее рот своим, запечатлев на ее губах короткий уверенный поцелуй, который лишил ее дара речи.
— Хоть что-то может заставить тебя замолчать.
Она по-прежнему была в шоке, в ярости и вместе с этим чувствовала глупое, непонятно откуда появившееся чувство наслаждения, когда он вернулся, гораздо быстрее, чем обещал.
— Отлично. Пойдем.
— Пойдем куда?
— Я договорился, чтобы врач осмотрел твою ногу. Это займет несколько минут, если только они не решат, что нужно делать рентген.
— Но… но мы же без очереди! — Она вскрикнула, когда он поднял ее одним быстрым движением на руки и пошел по коридору, открывая двери ногой.
— Это настоящий английский ответ. Не беспокойся. Этот доктор — мой друг, и он не работает с жертвами аварий. Если мы от чего-нибудь его и оторвем, то только от перерыва.
— Возможно, он ему необходим!
Она почувствовала себя униженной, когда некоторое время спустя услышала, как молодой доктор в очках и Кертис обсуждали ее ногу так, словно сама она была лишь рудиментом, прилагавшимся к ней.
Диагноз был такой, какого Кертис и ожидал: растяжение связок. Ее перевязали, выписали рецепт на обезболивающие, которые нужно было применять только в крайнем случае. Когда Тесу посадили на кресло-каталку, она почувствовала себя обманутой.
— Надеюсь, сегодня наступит момент, когда мне не нужно будет говорить тебе спасибо. — Тесса старалась, чтобы это прозвучало как благодарность. Конечно, он не позволит вернуться домой ей самой. Хотя Кертис очень устал, он продолжал изображать благородного рыцаря.
— Почему-то мне кажется, что тебе это поперек горла. — Он не улыбнулся в ответ.
— Никому не нравится чувствовать себя обузой.
— И никому не нравится, когда их побуждают сопротивляться человечности.
— Никто не просил тебя быть человечным.
— Ты бы предпочла, чтобы я оставил тебя лежать на улице? — огрызнулся Кертис.
Тесса отвернулась и промолчала. Она думала, что он продолжит их словесную битву. Когда молчание стало невыносимым, она украдкой взглянула на него. Он смотрел в окно, и ей не было видно его лица, но она могла догадаться о его выражении. Сильная злость. Он был так добр, что решил разнообразить ее скучную жизнь предложением сходить куда-нибудь, был таким человечным, что спас ее, когда ей нужна была помощь, помог ей, так что ей не пришлось несколько часов сидеть в больничной очереди промозглым зимним вечером. И что, должно быть, думалось ему, он получил в ответ? Уж точно не простодушную и искреннюю благодарность, которой ожидал.
Тесса уже почти жалела Кертиса. Они приехали к ней домой, и она вежливо позволила ему проводить ее до двери и даже завести вовнутрь.
Но позволять ему, как джентльмену, варить ей кофе и приносить ужин, пока она лежит, было уже слишком. Она не хотела, чтобы он находился в ее доме.
— Это очень любезно, — сказала она, лежа на диване в довольно невыгодной позиции, — но я сама прекрасно справлюсь. Ты же не хочешь, чтобы таксист уехал. Я бы на твоем месте постаралась удержать его в такой день.
Он кивнул и исчез, оставив ее на диване питать свое раздражение. У него были дела получше, чем ухаживать за секретаршей, растянувшей лодыжку.
— Он вернется через пару часов. — Темная фигура возникла в дверях гостиной. — И не стоит тратить силы, объясняя мне, что я должен делать, а что нет.
— Как ты умудрился уговорить таксиста вернуться за тобой? — тихо спросила Тесса.
— Деньги до сих пор много значат, если ты не в курсе. А теперь я собираюсь приготовить тебе яичницу с тостом и чай. — Он подал ей пульт от телевизора. — Посмотри пока. Я хочу, чтобы ты не думала о ноге.
Лучше думать о нем? Вместо того чтобы увеличить громкость телевизора, Тесса прислушивалась к звукам, доносящимся с кухни. Кертис старался разобраться с ее кухонной утварью. Он, наверно, оставил пальто и пиджак в коридоре и закатал рукава выцветшей джинсовой рубашки, подчеркивающей его бицепсы. Он всегда закатывал рукава, когда работал, расстегивал пару пуговиц на рубашке, словно пуговицы тормозили его творческое начало.
Он вернулся с обещанным яйцом на тосте и с чайником на подносе, который поставил ей на колени. Но сначала проверил, удобно ли ей, взбил подушки и подтащил пуфик, чтобы она могла