Жертва всесожжения

и поводок.

Джейсон сделал глубокий вдох.

– Она тебя мучила? – спросил Жан-Клод.

– Нет.

– Какое самоограничение! – обратился Жан-Клод к Иветте. – Или с момента наших последних объятий у тебя изменились вкусы?

Она рассмеялась.

– Нет, вкусы у меня все те же. Я буду его пытать здесь, среди вас, и вы не сможете мне помешать. Таким образом я смогу пытать нескольких по цене одного.

Иветта улыбнулась. Сейчас у нее вид был лучше, чем в ресторане. Не такой бледный.

– На ком паслась? – спросила я.

Она метнула на меня беглый взгляд.

– Скоро увидишь. – И обратилась к Уоррику: – Уоррик, я тобой недовольна.

Воин стоял у стены, все еще держа в руках меч Дамиана.

– Госпожа, я не хотел его убивать.

– О, я не об этом. Ты охранял их, пока они его спасали.

– Ты говорила, что я буду наказан, если он умрет.

– Да, говорила. Но разве ты действительно обратил бы против меня этот меч?

– Нет, госпожа! – сказал он, падая на колени.

– Как же ты мог их охранять?

Уоррик замотал головой:

– Я не думал…

– Ты никогда не думаешь. – Она подтащила Джейсона к ноге, прижала его лицо к своей ляжке. – Вот, смотри, Джейсон, как я наказываю плохих мальчиков.

Уоррик вскочил, прижимаясь к стене, уронил меч, зазвеневший на камнях.

– Госпожа, пожалуйста, прошу тебя, не надо!

Иветта стала глубоко дышать, закинув голову и закрыв глаза, предвкушая удовольствие. И все так же поглаживая лицо Джейсона.

– Что она собирается делать? – спросила я.

– Смотри, – только и сказал Жан-Клод.

Уоррик опустился на колени почти на расстоянии вытянутой руки от меня. Что бы сейчас ни произошло, на этом спектакле нам были отведены места в первом ряду партера. Что и было задумано, как я полагаю.

Уоррик смотрел мимо нас, в стену, изо всех сил стараясь не замечать нас. По его голубым глазам расползалась белая пленка, они мутнели и слепли – настолько незаметно, что мы бы и не увидели, если бы не сидели вплотную к нему.

Глаза рыцаря стали вваливаться внутрь, сгнивая и рассыпаясь. Лицо его оставалось идеальным, сильным, героическим, как у святого Георгия на медали, но глаза превратились в гниющие дыры. Густой зеленоватый гной потек по щекам.

– Это она с ним делает? – спросила я шепотом.

– Она, – ответил Жан-Клод почти неслышно.

Уоррик издал тихий горловой звук, черная жижа хлынула у него изо рта, стекая по губам. Он пытался вскрикнуть, но слышалось только глубокое придушенное бульканье. Рыцарь покачнулся и упал на четвереньки. Из глаз, ушей, рта текла гнойная жидкость, собираясь на полу лужей, более густой, чем кровь.

Ей следовало бы вонять, но у вампиров часто бывает, что гниение есть, а запаха нет. Уоррик выблевал на пол собственные гниющие внутренности.

Мы отодвинулись от растущей лужи, чтобы не наступить. Это было бы совершенно безвредно, но даже вампиры попятились назад.

Уоррик свалился набок. Белые одежды почти почернели от запекшейся крови. Но под этой мерзостью он все еще был цел, тело его не тронуло разложением.

Он протянул руку, как слепой, – беспомощный жест. Он лучше всяких слов говорил, как это больно, но что Уоррик все еще в сознании. Чувствует и мыслит.

– Господи Иисусе! – произнесла я.

– Это еще что, видела бы ты, что я умею делать со своим телом, – сказала Иветта.

Мы повернулись на ее голос. Она стояла, прижимая Джейсона к ноге. Белая, сверкающая – вся, кроме руки. Ниже локтя начала расползаться зеленая гниль.

Джейсон это заметил и закричал. Она дернула поводок, удушая его, лишая голоса. Гниющей рукой она погладила лицо Джейсона, оставив полосу чего-то густого и темного, слишком реального.

Джейсон потерял голову, стал вырываться. Она натянула поводок так, что лицо Джейсона порозовело, потом покраснело. Он все еще пытался вырваться, бился, как рыба на крючке. Лицо его побагровело, но он все еще отстранялся от ее гниющей руки.

И свалился на пол, придушив сам себя почти до потери сознания.

– Он уже имел удовольствие познать гниющую плоть вампиров, правда, Джейсон? Как он боится, бедный мальчик. Вот почему Падма мне его и отдал. – Иветта медленно сокращала дистанцию между собой и беззащитным телом Джейсона. – Вряд ли он сохранит рассудок даже после одной ночи. Какое это наслаждение!

– Мы умеем наслаждаться и без такой мерзости, – сказала я, достала из кармана браунинг и показала ей. – Не трогай его.

– Вы – покоренный народ, Анита. Ты этого еще не поняла?

– А ты покори вот это, – ответила я, поднимая ствол на уровень ее глаз.

Жан-Клод тронул меня за руку: