Жестокая жара

прибоя на тропическом острове. — Я только сегодня утром получил направление от вашего начальника участка после вашей, гм… беседы.
— Я хотела побыстрее покончить с этим и вернуться к работе, если вы не возражаете против такой прямоты.
— Прямота — именно то, что мне нужно. Откровенность — еще лучше. Мне хотелось бы получить от вас и то и другое.
Он смолк, откинувшись на спинку кресла, и начал просматривать только что заполненную анкету. Хит наблюдала за ним, пытаясь определить реакцию, но безуспешно. Лицо его совершенно ничего не выражало; он явно обладал природной скрытностью, и Никки решила для себя никогда не садиться за покер с доктором Лоном Кингом. Сначала Хит подумала, что ей повезло — ведь ей удалось попасть на прием в тот же день, когда она получила глупый приказ Айронса. Она надеялась, что разговор будет коротким, потому что один из приятелей детектива Феллера из группы такси только что сообщил, что обнаружена машина, в которой сбежал убийца Дона. Такси было припарковано под пандусом, ведущим на шоссе Брукнер, в Бронксе. Охотники за запчастями и вандалы за ночь практически ничего не оставили от машины, забрали все — от металлической бляхи с лицензией до медных проводов, но сейчас автомобилем завладел отдел экспертизы, и Хит не терпелось вернуться в участок, чтобы узнать, не нашлось ли каких-нибудь следов, ведущих к убийце. Например, вдруг он снял перчатки и оставил пару отпечатков? Внезапно до Никки дошло, что Кинг ее о чем-то спрашивает.
— Простите?
— Я спросил, не замечали ли вы в последнее время признаков снижения внимания?
— Нет, — ответила она, надеясь, что первый вопрос не самый критичный. — Я прекрасно могу концентрироваться.
— Мне очень часто приходится иметь дело с посттравматическим стрессовым расстройством, и я знаю: офицеры полиции доводят себя до нервного истощения, пытаясь доказать, что они неуязвимы. Поэтому прошу вас, поймите: в чувствах, которые вы испытываете, и в том, что вы расскажете мне, нет ничего постыдного.
Хит, кивнув, улыбнулась, дав понять, что полностью согласна, ни на секунду не забывая о том, что этот человек одним росчерком пера может отстранить ее от расследования на неопределенное время.
— Сразу же скажу, что я не заинтересован в том, чтобы затягивать лечение, — произнес Кинг, словно прочитав ее мысли. Как будто он твердо знал, о чем именно она сейчас думает.
Он задал еще несколько вопросов; некоторые из них повторялись в анкете. О сне, о потреблении алкоголя, о том, не чувствует ли она себя нервной, часто ли испытывает тревогу. По выражению лица Лона Кинга нельзя было сказать, доволен ли он ее ответами, или Никки уже выкопала себе могилу.
— Думаю, что не ошибусь, если на один из вопросов отвечу за вас положительно — то есть вам много раз приходилось быть свидетелем событий, связанных с угрозой жизни.
— Я же работаю в отделе убийств, — пожала она плечами.
— А как насчет подобных событий в личной жизни? Не считая работы?
Хит как можно короче рассказала об убийстве матери, в то же время стараясь не показаться замкнутой и немногословной. Когда она закончила психолог, помолчав, мягким голосом радиоведущего произнес:
— Такое событие в девятнадцать лет может оказать влияние на всю жизнь. Бывает ли так, что события вашей жизни заставляют вас возвращаться мыслями к этой трагедии, переживать ее заново?
Никки захотелось рассмеяться и воскликнуть: «Каждый день», но затем она испугалась, что ее отстранят на полгода и она уже не расстанется с психоаналитиком, и сказала:
— В этом нет ничего особенного. На работе мне приходится иметь дело с родственниками и близкими убитых. Если это и напоминает мне о событиях моей жизни, то собственный опыт лишь помогает общаться с ними и эффективнее вести расследование.
Но Кинг не торопился вручать ей медаль. В ответ она получила только «Ясно».
— А как насчет ассоциаций с убийством матери? Вы никогда не обнаруживали, что избегаете людей или вещей, которые напоминают вам о нем?
— Гм…
Хит откинулась на мягкие подушки и посмотрела в потолок. За спиной у нее негромко щелкала секундная стрелка часов, и сквозь закрытое окно кабинета на двенадцатом этаже доносился успокаивающий шум Нью-Йорка. Никки рассказала доктору только о пианино в гостиной. О том, что она не может заставить себя играть на нем, объяснила почему. Он молча слушал. Другой непроизвольной реакцией, о причине которой она догадалась только сейчас, было отдаление от отца. Никки всегда считала, что виной тому он сам, но заговорить об этом у психоаналитика значило открыть ящик Пандоры, и поэтому она остановилась на пианино и даже спросила, плохо это или хорошо.
— Нет плохого