Жуткие приключения Робинзона Крузо, человека-оборотня

моря. Так я и сделал, но если бы кто-нибудь в Англии встретил меня в моем тогдашнем виде, то он либо испугался, либо от души посмеялся надо мной… да и сам я частенько невольно улыбался, воображая, что было бы, если бы я вздумал появиться в таком одеянии в Йоркшире. Надеюсь, что и вы улыбнетесь, представив себе мою персону в следующем виде.
На голове у меня была огромная и высокая бесформенная шапка из козьего меха со свисающим сзади лоскутом, предохранявшим шею от солнца и препятствовавшим проникновению воды за ворот во время дождя.
Полы короткой куртки из козлиной кожи доходили мне до середины бедер, а штаны, сшитые из того же материала, — до колен. Штаны были пошиты из шкуры старого козла с такой длинной шерстью, что она закрывала мне ноги до середины икр, создавая впечатление, будто я в панталонах. Чулок и башмаков у меня совсем не было, и вместо них я соорудил себе некое подобие котурнов, крепившихся к ногам чем-то вроде гетр из лоскутов кожи, с двух сторон перевязанных шнурками.
Еще у меня имелся широкий пояс из высушенной козьей шкуры, за неимением пряжки, я затягивал его двумя шнурками. На нем были сделаны петли, в которые вместо шпаги и кинжала вставлялись небольшая пила и топор. Был у меня и другой ремень, поуже. Он застегивался на тот же манер, но носил я его через плечо. К нему я приделал две сумки, располагавшиеся под левой рукой. В одной из них я носил порох, в другой — заряды. За спиной у меня болталась корзина, а на плече — ружье.
Что касается лица, то оно вовсе не стало таким же темным, как у мулатов, чего можно было бы ожидать от человека, не слишком оберегавшего его от солнца, ветра и дождя и жившего в девяти или десяти градусах от экватора. Одно время борода у меня выросла до четверти ярда в длину, но поскольку в моем распоряжении оказалось достаточно ножниц и бритв, то я подстриг ее довольно коротко, оставив растительность только на верхней губе и придав ей форму огромных усов, какие носят мусульмане и какие я видел у турок в Сале. Турки носили усы, а мавры — нет. Об этих усах, точнее, усищах, скажу только то, что длина у них была поистине невероятной, — ну, не такой, конечно, чтобы повесить на них шапку, но все же достаточной, чтобы произвести переполох в Англии.
Но все это сказано так, между прочим. Что до моей внешности, то на острове не было никого, кто мог бы полюбоваться ею, следовательно, я больше не стану распространяться на эту тему. В описанном наряде я отправился в новое путешествие, продолжавшееся дней пять или шесть. Сначала я прошел вдоль берега прямо к тому холму, на котором бывал и прежде. Взглянув на выдававшуюся в море каменистую косу, я удивился, увидев совершенно спокойное, ровное море. Ни воли, ни ряби, ни течения, везде все казалось совершенно одинаковым. На самом деле, не было видно даже самих черных скал. Каким-то образом я решил, что в отведенные ему три ночи зверь так радостно носился именно по этой причине, то есть потому, что в море не наблюдалось никакого движения. Хотя я редко испытывал чувство тревоги, тогда на меня снизошло величайшее спокойствие, и не только на меня, но и на весь остров. Прошло еще два года, и мы со зверем были совершенно довольны нашей жизнью на нем.
А теперь я подхожу к переменам, случившимся в моей жизни.

Однажды, примерно через неделю после последней ночи полнолуния, я неожиданно обнаружил на берегу оставленный на песке четкий отпечаток босой человеческой ноги.
Я стоял, словно громом пораженный, или как человек, увидевший привидение. Я прислушался, оглянулся по сторонам, но ничего не услышал и ничего не увидел. Тогда я прошелся взад-вперед по берегу, чтобы посмотреть, нет ли где других следов, но отпечаток был всего один. Я вновь направился к нему, чтобы убедиться в том, что он мне не померещился. Между тем никаких сомнений быть не могло: на песке действительно запечатлелся четкий след ноги, с растопыренными пальцами, пяткой, со всеми прочими деталями. Не зная, что подумать, совершенно сбитый с толку и вне себя от страха, я вернулся в свой обнесенный оградой дом, оглядываясь назад через каждые два-три шага, принимая каждый далекий куст, пень или дерево за человека. Невозможно описать, сколько самых ужасных диких картин нарисовало мне воображение и какие фантазии обуревали меня по дороге.
Подойдя к своей крепости (так я стал называть дом после этого события), я стремительно юркнул в нее, как будто бы за мной гнались. Не помню, воспользовался я перелазом или же вошел через пробитую в обрыве дыру, которую я величал дверью. Не мог я вспомнить и того, что происходило на следующее утро. Даже перепуганный заяц, несущийся сломя голову, чтобы спрятаться в норе, не мог бы пребывать в более смятенном состоянии,