Жуткие приключения Робинзона Крузо, человека-оборотня

хотел показать, что навеки будет моим рабом. Я поднял его с колен и сделал все, чтобы он понял, что у меня нет никаких враждебных намерений по отношению к нему, и воспрянул духом.
Однако на этом дело не кончилось. Я заметил, что дикарь, которого я свалил ударом ружейного приклада, не убит, а только оглушен и начинает приходить в себя. Я указал на него моему дикарю, чтобы он увидел, что тот жив. В ответ он произнес несколько слов на своем языке, и хотя я ничего не понял, но мне приятно было услышать человеческий голос — впервые за двадцать пять с лишним лет.
Однако время для подобных чувств было неподходящим. Оглушенный людоед пришел в себя настолько, что уже сидел на земле, и я увидел, что мой дикарь, как я его теперь называл, сильно испугался. Увидев это, я наставил ружье на сидящего дикаря, как будто собирался выстрелить в него. И тут мой дикарь бросился к оброненному преследователем при падении огромному деревянному мечу, подхватил его и одним махом отсек врагу голову, да так ловко, что ни одному палачу и не снилось. После этого он с торжествующим смехом подбежал ко мне, протянул мне меч и, делая многочисленные непонятные мне жесты, положил его на землю между мной и убитым им дикарем.
Я повернулся, чтобы уйти, и знаками пригласил его последовать за мной, объясняя, что сюда могут пожаловать другие людоеды. Тогда мой дикарь показал мне, что хочет сначала присыпать трупы песком, чтобы остальные их не нашли. Я кивнул в знак согласия. Он приступил к работе и, орудуя своими широкими ладонями, моментально вырыл в песке яму для одного тела, затем перетащил туда труп и присыпал сверху песком. Так же он поступил и со вторым. Думаю, он справился с этой задачей за четверть часа. Затем, позвав его и сделав знак следовать за мной, я отвел моего дикаря не в крепость, а в грот, расположенный на дальнем конце острова. Таким образом, я не допустил, чтобы сбылась та часть моего сна, в которой он пытался спрятаться в моей рощице.
Я накормил его лепешками и изюмом, напоил водой, ибо после бега ему, как я установил, ужасно хотелось пить. Дав ему подкрепиться, я сделал знак, чтобы он шел и ложился спать, указав ему место, где я постелил ему рисовой соломы, накинув поверх нее одеяло, на котором иногда спал сам. Бедняга улегся и уснул.
Это был симпатичный малый, с несколько странной внешностью: с длинными прямыми конечностями, не слишком крупный и не слишком высокий, хорошего телосложения, несмотря на сутулую спину. Ему, должно быть, было около двадцати с чем-то лет. От него исходил такой густой запах рыбы, что можно было подумать, будто он питается только ею. Руки у него были длинные и широкие, с такими длинными пальцами, что мне показалось, будто он может обхватить ими всю свою голову. Такими же длинными и широкими были и его ступни и пальцы на ногах, каждый из которых заканчивался скорее когтем, чем ногтем, а когда я пригляделся к ним повнимательнее, то с удивлением заметил, что его широко растопыренные пальцы соединены перепонками, похожими на утиные.
Лицо у дикаря было весьма симпатичное, не угрюмое и не свирепое, но определенно мужественное. И при этом в нем заключалась мягкость и приятность, свойственная лицам европейцев, особенно когда он улыбался. Волосы у него были длинные и черные, без всяких завитков. Лоб — высокий и открытый. Глаза — темные, живые, блестящие и умные, расставленные не так широко, как у остальных дикарей. И кожа у него была хоть и серая, но более матовая, не такая лоснящаяся, как у прочих его сородичей, с оттенком не отвратительно-темным и бурым, скорее напоминавшим отполированный аспидный сланец, только посветлее, и в этом цвете было что-то привлекательное, но с трудом поддающееся описанию. Лицо круглое и пухлое, нос — небольшой и тонкий, не приплюснутый, как у негров, но с узкими ноздрями. Рот — хорошо очерченный, с тонкими губами, зубы — мелкие, ровные и белые, как слоновая кость.
Я оставил моего дикаря спать, а сам занялся повседневными делами.

Проспав полчаса, дикарь проснулся и вышел из грота ко мне, когда я доил коз, которых держал в построенном рядом загоне. Увидев меня, он подбежал и вновь распростерся передо мной на земле, всем своим видом выражая смирение и признательность. Затем он прижался головой к земле у самой моей ноги и так же, как делал это ранее, поставил другую мою ногу себе на голову. А потом принялся всеми доступными ему способами выражать свою безграничную преданность и готовность служить мне. Многое я понял и знаками показал ему, что очень им доволен.
Через некоторое время я начал беседовать с ним и учить его разговаривать. Первым делом я дал ему понять, что буду звать его ПЯТНИЦЕЙ, так как именно в пятницу