Жуткие приключения Робинзона Крузо, человека-оборотня

Пятнице, что ему нельзя идти со мной, и, поднявшись по лестнице, перелез через стену. Он плакал и просил, чтобы я вернулся, и его стенания напомнили мне о маленьком Ксури, мальчике, который когда-то бежал вместе со мной от мавров из Сале. И тогда мне подумалось, что теперь Ксури, наверное, стал совсем взрослым мужчиной и теперь старше, чем я, когда оказался на этом острове.
Я отошел на довольно приличное расстояние от крепости, чтобы Пятница не мог меня видеть. Затем я разделся и повесил одежду на дерево, точно так же, как делал это на африканском побережье и в первые ночи на острове. Глядя на то, как восходит луна, я решил, что надо будет соорудить шкаф для одежды за пределами крепости, а может, даже три или четыре шкафа в разных концах моей территории, чтобы утром я всегда мог обнаружить свой гардероб.
Затем на меня нашло обличье зверя, и зверь долго и протяжно завыл. Он выл так, как выл, охотясь и намереваясь совершить убийство, и с лаем носился по холмам, и даже существуя глубоко внутри него, я знал, что он желал как следует напугать Пятницу. Он чувствовал, что тот связан с дикарями, их зловещим капищем и огромным идолом, и хотел, чтобы Пятница почувствовал ужас и понял, что ему нельзя идти против меня. Думаю, что если бы моя крепость была менее надежной, то зверь зарезал бы Пятницу первой же ночью.
Поэтому, проснувшись на следующий день, я не вернулся в крепость, а отправился в свою летнюю резиденцию, как я ее называл, и провел много часов в размышлениях. Я старался убедить и себя, и зверя в том, что Пятница — верный слуга, что он отказался от людоедских привычек, привитых ему с детства. Он больше не будет есть человеческое мясо и никогда не покусится на мою жизнь. Я долго размышлял на эту тему, чтобы мои доводы дошли и до зверя. Когда наступила вторая ночь полной луны, зверь повел себя более спокойно, но все же продолжал с воем носиться по холмам, хотя я и понимал, что теперь он ведет себя, как это свойственно всем волкам, и просто желает утвердить свое первенство над Пятницей и никому не уступать главенства в нашей маленькой компании, кроме меня.
На следующий день я вернулся в крепость. Увидев меня, Пятница вздохнул с облегчением и принялся кланяться и всячески выражать свою благодарность. С тех пор, как я ушел, он почти все время просидел на одном месте и ничего не ел, чтобы случайно не огорчить меня. Я дал ему молока с хлебом, а потом мы пошли на берег и нашли черепаху, мясо которой очень ему понравилось. Я показал ему, как варить так называемые яйца в мешочке, а затем предупредил, что мне придется провести еще одну ночь за пределами крепости, поэтому, если он проголодается, ему придется сварить себе черепашьи яйца и поужинать ими и хлебом, то есть лепешками. Я был удивлен, что на сей раз обошлось без жалобных криков, Пятница просто важно кивнул и улыбнулся в ответ. Я поинтересовался, не рыдал ли он в прошлый раз из страха остаться голодным. Дикарь замотал головой и дал понять, что боялся, как бы я не ушел насовсем и не оставил его одного.
Когда я спросил, почему же теперь он не боится оставаться в одиночестве, он вновь улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, и указал на темнеющее небо, в котором уже восходила последняя полная луна месяца. Он откинул голову назад и издал громкий вой. Затем он многозначительно посмотрел на меня большими, темными глазами и, растопырив длинные пальцы, чтобы были видны крохотные перепонки между ними, прижал руку к моей груди. Прежде чем я успел что-то сказать, он отнял руку и вновь прижал ее, теперь уже к своей груди, потом — опять к моей, а затем произнес несколько известных ему английских слов. Сказал он мало, но я понял все, что он хотел выразить.
Он не боялся, потому что мы оба были чудовищами.

Пятница научился сносно говорить по-английски и знал названия всех вещей, которые время от времени я просил его принести, а также мест, куда я его посылал. Он оказался очень разговорчивым. Одним словом, я вновь обрел радость человеческого общения. И Пятница нравился мне не только потому, что с ним можно было беседовать, но и потому, что он пришелся мне по душе. С каждым днем его честность и чистосердечие вызывали у меня все более теплые чувства. Он, со своей стороны, привязался ко мне, как ни к кому другому за всю свою жизнь. По крайне мере, так мне казалось.
Я надеялся, что со временем смогу спросить Пятницу, не хочет ли он вернуться обратно на родину. Обучив дикаря английскому настолько, что он мог ответить практически на любой вопрос, я спросил, бывали ли случаи, когда его племя побеждало в сражениях. Он улыбнулся и ответил:
— Да, да, мы всегда сражаем лучших.
То есть Пятница хотел сказать, что они всегда сражаются лучше других.