Жуткие приключения Робинзона Крузо, человека-оборотня

им постели из тех материалов, которые были в моем распоряжении.
Удобно устроив вызволенных нами пленников и обеспечив им кров, я подумал о том, что их надо накормить. Прежде всего я велел Пятнице зарезать годовалого козленка из моего стада. Я отделил заднюю часть туши и разрубил ее на маленькие куски, велев Пятнице зажарить их и сварить из них бульон, добавив в него рис и ячмень. Все это я отнес в новый шатер и, накрыв стол, отобедал с бывшими пленниками. Пятница выступал в роли толмача, причем и тогда, когда я говорил с его отцом, и тогда, когда я говорил с испанцем, потому что Олегарио неплохо объяснялся на языке дикарей.

После обеда я велел Пятнице взять одну из пирог и съездить за нашими мушкетами и прочим оружием, которое из-за спешки мы оставили на поле боя. На следующий день я приказал ему еще раз съездить туда, чтобы сжечь трупы дикарей, которые остались лежать на солнце и вскоре превратились бы в источник зловония и заразы. И еще я велел ему зарыть в землю ужасные остатки кровавого пиршества. Я не мог без содрогания даже подумать о том, чтобы выполнить эту работу самому. Теперь при одной мысли о зловещем капище меня охватывала сильная тревога, потому что в мою душу закралось подозрение, что божество Пятницы — не простая выдумка жрецов дикарских племен.
К тому времени я уже понял, что Уолла-Кэй — не только имя, но и титул, ибо подметил, что Пятница использовал это слово для обозначения старейшин-жрецов своего племени. Дикари поступают точно так же, как мы, когда называем людей «капитан» или «помощник капитана», и на протяжении жизни некоторые из них неоднократно меняют имена. Итак, отец Пятницы был своего рода священнослужителем, но на этот раз я не спешил опровергать религиозные представления дикарей, как делал это прежде, о чем вы уже знаете из моего повествования.
Вскоре я начал понемногу беседовать с моими новыми подданными. Прежде всего я велел Пятнице спросить отца, что тот думает по поводу уплывших на пироге дикарей и следует ли нам готовиться к их возвращению на остров в таком количестве, что мы с ними не справимся. Сначала Уолла-Кэй ответил, что, по его мнению, бежавшие дикари либо утонули во время ночного шторма, либо их отнесло к югу, к чужим берегам, где они наверняка были съедены. А как бы они поступили, если бы сумели благополучно добраться домой, он, по его словам, не знал. Однако он считал, что они так напуганы внезапным грохотом и огнем, с которыми совершено нападение на них, что обязательно расскажут соплеменникам, что все были убиты громом и молниями, а те двое на острове, то есть мы с Пятницей, были вовсе не люди, а злые духи, спустившиеся с небес, чтобы погубить их. Он был уверен в этом, потому что слышал, как все они выкрикивали слово тинд-ло, что на их языке обозначало духа-убийцу.
Впрочем, время шло, а пироги так и не появлялись, поэтому я постепенно перестал опасаться возвращения дикарей и вернулся к своей давней задумке перебраться на материк, тем более, что, как уверял меня Уолла-Кэй, его племя встретит меня со всем радушием как спасителя их жреца. У него тоже было много вопросов ко мне, потому что он никак не мог поверить, что я прожил на острове столько лет, как мы с Пятницей ему сказали.
— Он говорить белые человеки здесь долго не жить, — сказал Пятница, переводя слова отца. — Этот остров хороший для Катхулу и плохой для белые человеки. Здесь безопасно только наш народ. — При этом его отец ударил себя в грудь, и я заметил, что рука у него точно такая же, как у сына, только ногти на пальцах длиннее, а перепонки между ними — более мясистые. Кожа у Уолла-Кэя была такой же серой, как и у моего слуги Пятницы, но у него были белая борода, рот — более широкий, а глаза — еще больше, чем у сына. Он сильно напоминал мне старую лягушку, но я ни за что не стал бы говорить Пятнице такие вещи.
Я заверил его, что не ошибаюсь в цифрах, и предложил ему взглянуть на мой календарь, то есть столб с зарубками, которые я по-прежнему делал каждое утро. Старик покачал головой и вновь дал понять, что, по его мнению, я не смог бы прожить здесь так долго. Затем они с Пятницей затеяли долгий спор, и я не понимал, о чем они говорили на своем языке, но заметил, что Пятница неоднократно указывал на меня и на небо. Глаза Уолла-Кэя стали еще больше от удивления, и, вытянув руку, он кончиком пальца дотронулся до моего лба. Затем он совсем по-собачьи обнюхал свои пальцы, и я понял, что он учуял моего зверя. Старик удовлетворился этим открытием и больше не сомневался в том, что я говорю правду.
Между тем после одного серьезного разговора с испанцем у меня появились сомнения относительно того, следует ли мне пытаться перебраться на материк. Из этого разговора