кроме огорчений?
На это Северино заметил следующее:
— По моему, как и Сильвестр, ты — ярый противник общественных условностей и человеческих установлений.
— Я их ненавижу, — ответил Амбруаз, — они ограничивают нашу свободу, они ослабляют нашу энергию, они развращают нашу душу, наконец, они превратили род человеческий в стадо тупых рабов, которых может повести куда угодно первый попавшийся негодяй.
— Но сколько преступлений, — сказал Северино, — было бы на земле без установлений и без руководителей.
— Именно так рассуждают рабы, — сказал Амбруаз. — Но что есть преступление?
— Действие, направленное против интересов общества.
— А что такое интересы общества?
— Совокупность всех отдельных интересов.
— А если я вам докажу, что интересы общества — это вовсе не сумма отдельных интересов и что вещь, которую вы называете общественными интересами, напротив того, является результатом отдельных жертв со стороны людей, вы признаете, что защищая свои права пусть даже посредством того, что вы считаете преступлением, я волен совершить преступление, так как оно восстановит справедливость и вернет мне ту часть, которую я уступил вашим общественным установлениям ценой собственного счастья и благополучия? В таком случае, что вы назовете преступлением? Так вот, преступление — это пустой звук, потому что под этим понимают какое-либо нарушение общественного договора, но я должен презирать этот договор, как только мое сердце скажет мне, что он не способствует моему счастью; я должен уважать то, что противоречит этому договору, если истинное счастье сулят мне противоположные поступки.
— Вот именно! — вскричал Антонин, который в это время ел и пил, как проголодавшийся волк. — Вот великие слова!
— А что называете вы моралью, объясните мне, пожалуйста? — не унимался Амбруаз.
— Образ жизни, — ответил Северино, — который должен вести человека по дороге добродетели.
— Но если добродетель — такая же химера, как и преступление, — сказал Амбруаз, — чем является образ жизни, который заводит людей в тенета этой химеры? Ясно, как день, что нет на свете ни добродетели, ни порока, что и то и другое зависит от географического положения, что в них нет ничего постоянного, поэтому абсурдно руководствоваться этими отвратительными иллюзиями. Самая здоровая мораль — та, которую диктуют нам наши наклонности, мы никогда не впадем в заблуждение, если будем подчиняться им.
— Выходит, в них нет ничего дурного? — спросил Жером.
— Я полагаю, в них нет ничего предосудительного, достаточно сказать, что я считаю их все хорошими, так как иначе придется допустить, что либо природа сама не понимает, что делает, либо она внушила нам только те, которые необходимы для осуществления ее намерений в отношении нас.
— Таким образом, — продолжал Жером, — развращенность Тиберия и Нерона происходит от природы?
— Конечно, их преступления служили природе, потому что нет ни одного порока, который был бы ей не угоден, ни одного, в котором она бы не нуждалась.
— Эти истины настолько очевидны, — заметил Клемент, — что я не понимаю, о чем еще тут спорить.
— Меня просто развлекает их развращенный образ мыслей, — ответил Северино, — вот почему я спорил с ними: чтобы дать им возможность высказаться и еще острее наточить свой ум.
— Мы тебе признательны за это, — сказал Амбруаз, — и понимаем, что ты выступал не оппонентом и что наши мысли близки тебе.
— Надеюсь, никто из вас не сомневается в этом, — сказал Северино. Возможно, я еще больше разовью их и признаюсь, что мне хочется совершить такое масштабное преступление, которое в полной мере удовлетворит мои страсти, потому что среди известных мне я не вижу ничего, что может их успокоить.
— Я давно хочу того же, — сказал Жером, — более двадцати лет меня возбуждает только одна мысль: совершить злодеяние, равного которому не было на земле, но, к сожалению, ничего не могу придумать: все, что мы здесь творим, — это лишь слабое подобие того, на что мы способны, и на мой взгляд возможность надругаться над природой — вот самая большая и сладкая мечта для человека.
— Так вы достаточно возбудились, Жером? — спросил Северино.
— Ни слова больше, друзья мои, поглядите на мой член — это же настоящая пороховница. Впрочем, не важно, стоит он или нет, я все равно мечтаю о злодеянии, меня никогда не покидает такое желание, и я больше совершил их в спокойном состоянии, чем под воздействием похоти.
— Итак, — возгласил Северино, — вы практикуете религию только затем, чтобы дурачить людей?
— Разумеется, — ответил Жером, — это покровы лицемерия, необходимые для нас. Самое высокое на свете искусство — обман, и нет другого, столь же полезного:
