время прислужницы по его повелению постепенно и аккуратно раздевали Жюстину. Когда обнажилось девичье тело от поясницы до пяток, они услужливо повернули к Клементу эту часть, обожаемую им. Монах осмотрел ее, потрогал, потом, усевшись в кресло, велел Жюстине подставить для поцелуя божественный зад, который всерьез взволновал его. Его племянница стояла на коленях и сосала ему член… обрюзгший член, пресыщенный вечерними утехами, который без определенного искусства ни за что не возвратился бы к жизни. Стоя чуть в сторонке, Люсинда одной рукой поглаживала ляжки монаха, другой усиленно массировала ему задний проход. Распутник сунул язык в подставленное святилище как можно глубже. Его корявые пальцы терзали те же самые прелести Арманды и Люсинды, и он сладострастно и больно щипал той и другой ягодицы. Однако основное его внимание было обращено на Жюстину, чей зад находился у его губ; он велел ей пустить газ, Жюстина подчинилась и в тот же миг почувствовала волшебное действие этой гнусности. Монах возбудился еще сильнее, и его движения сделались активнее: он несколько раз подряд укусил ягодицы девушки, которая вскрикнула от боли и подалась вперед. Раздосадованный Клемент закричал:
— Знаешь ли ты, что бывает за такую дерзость? Бедняжка поспешила извиниться, но разъяренное животное схватило ее за корсет, разорвало его вместе с нижней рубашкой и с силой стиснуло ей обе груди, изрыгая проклятия. Дежурные девушки раздели Жюстину окончательно, и все четверо остались совершенно голые. Арманда без промедления занялась дядей: вот что значит зов крови! А он принялся изо всех сил шлепать ее по ягодицам, целовать в губы, укусил язык; она закричала, и острая боль исторгла из нее невольные слезы; тогда он заставил ее взобраться на стул, поцеловал ей задницу и приказал пукнуть. Затем настал черед Люсинды, и с ней поступили таким же образом. Все это время Жюстина возбуждала его языком; он яростно укусил подставленный зад, и его зубы в нескольких местах отпечатались в теле очаровательной женщины; после этого он резко обратился к Жюстине, которая, на его взгляд, недостаточно усердно ласкала его:
— Сейчас я покажу тебе, что значит страдать, шлюха!
Большего говорить ему не требовалось: слишком красноречив был его взгляд.
— Сейчас тебя будут пороть, — сказал он. — Да, да, пороть самым безжалостным способом, я не пощажу даже эту алебастровую грудь, даже эти розовые ягодки, которые выкручиваю с таким удовольствием.
Наша несчастная пленница не осмеливалась произнести ни слова, боясь еще больше рассердить своего палача, только на лбу у нее выступил пот, а глаза, помимо ее воли, наполнились слезами. Он велел ей встать на колени на стул, взяться руками за спинку и не отпускать их под угрозой самых жестоких пыток. Удостоверившись, что ее поза соответствует его намерениям, он велел дежурным девушкам принести розги, из которых выбрал связку самых тонких, самых гибких и начал с двадцати ударов по плечам и нижней части спины; затем, оставив Жюстину в покое, он расположил Арманду и Люсинду в двух шагах от нее — одну слева, другую справа, обеих в той же позе — и объявил, что намерен пороть всех троих и что первая, кто отпустит спинку стула, или издаст стон, или прольет хоть одну слезинку, подвергнется таким мучениям, которые страшно даже представить.
Арманда и Люсинда получили то же количество ударов по спине, которыми злодей наградил Жюстину, после чего он расцеловал нашу героиню в губы и во все истерзанные места и, подняв розги, произнес:
— Приготовься, плутовка, сейчас я отделаю тебя как самую последнюю скотину.
После этих слов Жюстина получила сто ударов подряд, нанесенных самой безжалостной рукой и пришедшихся на самые уязвимые места задней части тела, включая закругления бедер; затем монах набросился на двух других и поступил с ними точно так же. Несчастные мученицы не проронили ни слова, только на их лицах было написано все, что испытывала их душа, да еще сквозь сжатые зубы выходили сдавленные стоны. Возможно, страсти монаха уже полыхали, но никаких внешних признаков еще не было: он то и дело возбуждал себя руками, но главный орган все не поднимался.
— Дьявольщина какая-то, — проворчал он, — очевидно, я слишком много кончал ночью, когда мы истязали эту потаскуху; я творил с ней неслыханные вещи, и они меня истощили, поэтому член встанет не скоро.
И приблизившись к Жюстине, которая составляла центр сладострастной картины, он осмотрел божественные ягодицы, белизна которых заставила бы поникнуть лилию; они были еще не тронуты и ожидали свой черед. Он потрепал их и не удержался от того, чтобы раздвинуть упругие полушария, обнюхать и расцеловать их.
— Итак, — торжественно произнес он, — приготовься страдать.
