что, судя по медицинскому освидетельствованию и по ответам Жозефины, она должна быть на четвертом месяце беременности. Потом он отвел меня в сторону и шепотом добавил:
— Вот шестьсот тысяч франков, которые мне поручили вам передать, и пятьсот флоринов на дорожные расходы; я сам приду за вашей сестрой сегодня вечером, пусть она будет готова, а вас сударь на рассвете не должно быть в Берлине.
— Положитесь на мое слово, сударь, — ответил я, протягивая ему десять тысяч франков, от которых он сразу отказался, — но соблаговолите рассказать хотя бы то, что вы можете в данных необычных обстоятельствах: вы ведь наверняка знаете, что будут делать с моей сестрой.
— Она станет жертвой сладострастного убийства, сударь, и мне кажется, я могу сообщить вам подробности, так как знаю, что вы в курсе событий.
— Убийство будет жестоким?
— Это новый метод, настолько сильный и мучительный, что испытуемый теряет сознание при каждом применении пытки и непременно приходит в себя после прекращения воздействия.
— И кровь течет?
— Очень обильно; речь идет о совокупности болевых ощущений: все, какими только природа наградила человечество, воспроизводятся в этой пытке, заимствованной из учебника инквизиторов острова Гоя.
— Если судить по сумме, которую я получил, вас послал очень богатый человек.
— Я его не знаю, сударь.
— Скажите только: как по вашему, он знает Жозефину?
— Не имею никакого понятия.
— А если честно?
— Не думаю.
И мой собеседник вышел, не пожелав продолжать разговор.
Я предупредил Жозефину, что ей придется участвовать в оргиях одной. Она вздрогнула.
— Почему ты не будешь со мной? — спросила она, ластясь ко мне.
— Не могу.
— Ах, друг мой, у меня такие нехорошие предчувствия! Я никогда больше не увижу тебя!
— Что за фантазии? Слышишь, Жозефина, за тобой идут. Не бойся.
Ученый муж подал ей руку, я помог ей сесть в английскую карету, которая тотчас умчала ее прочь, не без того, чтобы привести мою душу в сладострастное волнение, но его легче ощутить, нежели описать.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Продолжение истории Жерома
Поначалу, когда человек оказывается вдруг один после долгого пребывания вдвоем, ему кажется, что чего-то недостает для его существования. Дураки принимают это за проявление любви — они ошибаются. Болезненное чувство пустоты — это лишь результат привычки, которую противоположная привычка стирает скорее, чем об этом думают. На второй день моего путешествия я уже не вспоминал о Жозефине, а если ее образ и возникал в моих глазах, так к этому примешивалось что-то вроде жестокого удовольствия, гораздо более сладострастного, нежели чувство любви или нежности. «Она умерла, — говорил я себе, — умерла в ужасных муках, и это я обрек ее на смерть». Тогда эта восхитительная мысль вызывала во мне такую волну удовольствия, что я часто вынужден был останавливать экипаж, чтобы содомировать кучера.
Я находился в окрестностях Тренте, совершенно один в карете, и держал путь в Италию, когда меня охватил один из тех приступов похоти… и это случилось, когда я услышал жалобные стоны в лесу, через который мы проезжали.
— Стой, — приказал я кучеру, — я хочу узнать причину этих криков; не съезжай с дороги, следи за каретой.
Я углубился в чащу с пистолетом в руках и скоро обнаружил в кустах девушку лет пятнадцати-шестнадцати, чья красота показалась мне редкостной.
— Какая беда печалит вас, прелестная незнакомка? — спросил я, приблизившись. — Могу я помочь вам?
— Ах, нет, нет, сударь, — был ее ответ, — нельзя вернуть запятнанную честь, я — пропащая, я жду только смерти и молю вас о ней.
— Но, мадемуазель, если вы изволите мне рассказать…
— Эта история одновременно проста и жестока, сударь. Меня полюбил один юноша, но наша связь не по нраву моему брату; он злоупотребил властью, которую предоставила ему смерть наших родителей: он меня похитил и после жестокого обращения бросил в этом лесу, запретив под страхом смерти появляться дома; этот варвар способен на все, он убьет меня, если я вернусь. О сударь, я не знаю, как мне быть. Однако вы предлагаете свою помощь… так вот, я ее принимаю и прошу вас съездить за моим возлюбленным; сделайте это, сударь, умоляю вас. Я не знаю ни вашего положения, ни вашего состояния, но мой друг богат, и если вам нужны деньги, я уверена, что он даст их вам за то, чтобы снова увидеть меня.
— Где он, ваш возлюбленный, мадемуазель? — быстро спросил я.
— В Тренте, а вы в двух лье от него.
— Он знает о вашем приключении?
— Не думаю, чтобы он знал.
И здесь я понял, что эта красивая девушка, сейчас совершенно беззащитная, будет моей, когда захочу, но я, имея охоту и к деньгам
