своих забав гнусный фавн затрясся, глухо выругался и извергнулся, изрыгая истошные крики, наконец, доказав окружающим, что если природа дала ему великолепный детородный орган, она в то же время одарила его невероятным количеством спермы и способностью испытывать бурные кризисы.
— Ну и как, мадам, — спросил он Доротею, — как вы находите меня в деле?
— Это было сказочно, сударь, — ответила она, — но я полагала, что вы не любите сношать влагалища.
— Я сношаю все, мой ангел, все без разбору: лишь бы мой член ранил или раздирал живую плоть — прочие нюансы меня не интересуют.
— Но все-таки вы предпочитаете задницу?
— Вы хотите, чтобы я в этом поклялся? Хотите я прочищу зад педерасту, чтобы убедить вас?
— Нет, — ответила Доротея, — я хочу, чтобы вы отведали мой зад, если собираетесь убедить меня, вот он, сударь, берите его.
И распутник, еще не остывший от предыдущего акта, вторгся в самую глубину ее задницы.
— Только умоляю, мадам: терзайте этих женщин, дока я содомирую вас, попросил Верней.
Не заставляя просить себя дважды, развратница, изнемогая от наслаждения, сжимая анусом огромный и твердый кол, влилась острыми ногтями в тела мадам де Жернанд и Жюстины. Оба кончили под жалобные стоны жертв, и каждый, изливая семя, искусал до крови язык юношей, которые были призваны усилить их наслаждение.
— Пока довольно, мадам, — сказал Доротее Верней, — вы очаровательны, я бы хотел, чтобы мы возобновили наши утехи, но теперь надо передохнуть.
— Я заставлю вас испытать множество других, сударь: я тешу себя надеждой, что чем лучше мы узнаем друг друга, тем лучше поладим.
Они присоединились к остальным, и Жюстина осталась одна со своей госпожой.
Между тем и остальные участники не бездействовали, но более терпеливые, чем братец Жернанда, испытывая не столь острую потребность растрачивать энергию, они все еще находились в стадии предварительных упражнений, когда вернулись Верней и Доротея. Д’Эстерваль, Брессак и Жернанд находились в апартаментах мадам де Верней. Злодеи раздели бедную женщину, не дав ей отдохнуть после поездки. Жестокий Жернанд убеждал свою свояченицу в том, что ей совершенно необходимо кровопускание и что оно освежит ее. Операция уже почти начиналась, когда оба персонажа, чьи шалости мы столь красочно описали, явились к мадам де Верней. Эта красивая дама убедила бы любого из мужчин, что не существует на свете более совершенного создания. Ни единого неверного или небрежного штриха в пропорциях, вся свежесть, вся грация богини красоты — столько прав на милосердие, на ^всеобщее восхищение заслужили свояченице Жернанда еще больше оскорблений и презрения со стороны распутников, главным образом от хозяина замка. После самого тщательного обследования прелестей этой великолепной женщины начались истязания. Брессак и Д’Эстерваль усердствовали не меньше, чем Жернанд: все по очереди щипали, кусали, хлестали по щекам несчастную жертву, ее роскошные груди и ягодицы покрылись многочисленными ранами, ее заставляли подставлять то рот, то вагину, то зад. Жернанд предпочел рот, Брессак выбрал анус, а Д’Эстерваль влагалище;
Верней содомировал Доротею и кончил в третий раз, лаская ягодицы племянника, которого он не переставал возносить до небес.
— Теперь отобедаем, друг мой, — обратился Верней к брату, — пора восстановить силы. Говорят, пьяницы знакомятся только с бокалом в руке, а вот сластолюбцы должны делать это с членом в заднице: ничего не поделаешь такова наша участь.
После обильнейшей и изысканнейшей трапезы компания разделилась, и господин де Жернанд, приказав Жюстине следовать за ним, направился в сад, где в тенистой беседке имел с ней следующий разговор.
Вначале он потребовал подробно рассказать обо всем, что его брат делал с графиней, когда же Жюстина бегло рассказала о происшедшем, он попросил уточнить некоторые детали. Тогда Жюстина пожаловалась, что с ней обращались с той же суровостью, что испытала мадам де Жернанд.
— Покажи, не скрывай ничего. И он долго и восхищенно рассматривал следы жестокого обращения.
— Надеюсь, моя жена пострадала не меньше? — спросил бессердечный муж.
— Еще больше, сударь.
— Ага, это хорошо; я был бы огорчен, если бы мой брат пощадил эту потаскуху.
— Неужели вы ее настолько ненавидите, сударь?
— Безумно, Жюстина. Долго она у меня не задержится, я еще не встречал женщины, которая внушала бы мне такое отвращение. А известно ли тебе, девочка, что Верней много развратнее, чем я?
— Вряд ли это возможно, сударь.
— Тем не менее это так: дороже всего для его распутной души восхитительные наслаждения инцеста, сопровождаемые удовольствиями жестокости. Ты даже
