по Роне, и за тридцать лет вышеуказанные провинции были заполнены предметами наслаждения, то есть жертвами того развратника. (Прим. автора.)}. Через час после того, как я попользовался этими девочками, надежные люди продают их в публичные дома Нима, Монпелье, Тулузы, Экса и Марселя. Эта торговля, где я имею две трети доходов, с лихвой окупает все, что стоят мне жертвы, таким образом я утоляю две самые любимые свои страсти: наслаждение и жадность. Но не так просто находить жертвы и соблазнять их. Кстати, моя похоть весьма требовательна: мне надо, чтобы эти предметы извлекались из приютов нищеты и убожества, где невозможность выжить, убивающая и мужество, и гордость, и целомудрие, иссушающая душу, заставляет их, в надежде на спасение, соглашаться на все. Мои эмиссары обшаривают трущобы и поставляют мне невероятное количество предметов. Скажу больше, Жюстина: если бы. не мои усилия и мой авторитет в городе, жертв у меня было бы не так много, дело в том, что я манипулирую ценами или вызываю дороговизну съестных товаров, в результате умножается число бедняков, у которых нет ни работы, ни средств к существованию. Хитрость очень простая, дитя мое, и нехватка дров, пшеницы и других вещей, от которой столько лет страдает Париж, способствует моим предприятиям. Жадность и распутство — вот две страсти, которые из этого кабинета с золочеными панелями раскинули свою паутину над хижинами бедного люда. Однако несмотря на всю мою ловкость, если бы не нашлись надежные: руки, которые хорошо исполняют мои замыслы, эта машина не работала бы с такой четкостью. Итак, мне нужна проворная, молодая, умная женщина, которая, сама пройдя по тернистым тропам нищеты, лучше, чем кто-нибудь другой, знает, как совратить себе подобных: ее проницательные глаза могут обнаружить нужду в самых убогих мансардах, ее изощренный ум способен толкнуть ее жертвы на путь, который я расчищаю перед ними, наконец, это должна быть женщина опытная и понятливая, без принципов и без сострадания, которая ничем не побрезгует, которая, догадается отнять последние средства у этих неудачниц, поддерживающие их жалкую надежду и мешающие им решиться. У меня была прекрасная помощница, она недавно, умерла. Вы не представляете себе, до какой, степени доходила бесцеремонность этого восхитительного создания; она не только держала своих пленниц взаперти, чтобы принудить их приползать ко мне на коленях и умолять меня, но если и это не помогало, плутовка просто похищала их. Она была для меня настоящим сокровищем: мне требуется два предмета в день, она привела бы десяток, если бы я захотел. Поэтому у меня был большой выбор, и изобилие материала для моих операций возмещало все затраты на его поиски. Теперь надо найти ей замену, дорогая Жюстина, ты будешь иметь под началом четверых помощников и две тысячи экю жалованья. Я все сказал, говори теперь ты, только пусть твои химеры не мешают тебе найти счастье, которое предлагают случай и моя рука.
— Ах сударь, — отвечала Жюстина своему бесстыдному собеседнику, поеживаясь от его речей, — как это можно, что вы занимаетесь такими делами, и как вы смеете предлагать это же мне?, Какие ужасы я только что узнала! Жестокосердный уеловек, если, бы вы только два дня испытали несчастье, эти бесчеловечные мысли вмиг испарились бы из вашей головы: вас ослепляет и озлобляет; ваше богатство. Вы пресыщены зрелищем несчастий, от которых чувствуете себя защищенным, а коль скоро вы надеетесь, что они вас -не коснутся, вы полагаете себя вправе причинять их другим. Пусть уж никогда не приблизится ко мне счастье, если оно способно так развратить человека! Боже мой! Не довольствоваться видом чужого горя, дойти до того, чтобы иметь наглость и жестокость увеличивать его… продлевать его единственно ради удовлетворения своей похоти! Какая бесчеловечность, сударь! Самые жестокие звери неспособны на подобное варварство!
— Ты ошибаешься, Жюстина, — спокойно сказал Сен-Флоран, — нет никакого коварства в том, что придумывает волк, чтобы заманить в ловушку ягненка. Эти хитрости коренятся в природе, и благотворительностью здесь и не пахнет, так как она — признак слабости, которая служит рабу для того, чтобы умилостивить господина и призвать его к мягкотелости; она проявляется в человеке только в двух случаях: когда он слаб или когда боится сделаться слабым. Итак, добродетель не существует в природе, и это доказывается тем фактом, что она неизвестна человеку, близкому к нашей праматери: дикарь, презирающий это чувство, безжалостно убивает себе подобных либо из мести, либо из жадности. Разве не уважал бы он добродетель, если бы она была заложена в его сердце? Стало быть, ее там никогда и не было. Цивилизация, якобы облагораживая людей, расставляя их по рангам, разделяя их на
