сосала ему член, пока он флагеллировал Мартину, кроме того, он целовал мой зад., а Люси по-прежнему обрабатывала искусственным органом седалище отцу Иву, который порол своего друга и тискал соски моей матери.
— Давайте не будем пока кончать, — предложил Симеон, — не стоит расходовать сперму понапрасну, лучше будем сношаться. — И обращаясь к Иву, объяснил: — Ты еще раз совершишь содомию с моим сыном, его будет держать в объятиях его мать, я усажу дочь верхом на грудь мамаши, чтобы она прижалась задницей к ее лицу, и снова прочищу девочке влагалище; Леонарда и Мартина будут пороть нас, а Люси предоставит свои ягодицы для поцелуев.
Я не буду описывать вам мои страдания, когда теряла девственность; отцовский член имел чудовищные размеры, и он не щадил меня. Но мне была уготована еще одна пытка: моя мать во время оргазма не ведала сама, что творит; она ухватилась зубами за мои ягодицы, которые, как вы помните, покоились на ее лице. Я испустила вопль и резко дернулась на огромном колу своего отца, который едва не пронзил меня насквозь; это движение ускорило экстаз Симеона, он извергнулся, другой монах последовал его примеру, тесная группа распалась, и несколько минут покоя смирили и чувства и мысли наших злодеев.
— Будем пить, — распорядился отец Ив, — только застольные излишества рождают сильную сперму, вы не встретите настоящего либертена, который не был бы пьяницей и гурманом. Принеси нам самого лучшего вина, Люси: нам многое еще предстоит сделать.
— Подожди, — остановил его Симеон, — пока мы пируем, пусть эти двое детей ласкают нас… И пусть за столом царит полная свобода: мы будем мочиться, пускать газы, испражняться, мы будем изливать сперму — словом, будем удовлетворять все потребности природы.
— Ах, ты дьявольщина! Ах, какая прелесть! — Отец Ив уже с трудом держался на ногах. — Только ради этого и стоит жить; когда празднуются такие оргии, все вокруг должно быть мерзостью, грязью и свинством, как само божество, которое мы прославляем; давайте валяться в дерьме по примеру свиней, давайте боготворить его.
Мартину, хотя она плавала в собственной крови, положили на стол, и ее окровавленные ягодицы служили подносом для тарелок; когда подали второе блюдо, распутники охлаждали на истерзанной плоти кипящий омлет. После жестокой трапезы, продолжавшейся около часа, зашел разговор о том, чтобы сношать меня в зад: я потеряла девственность только в одном месте, надо было взяться за другое.
— Пусть она ляжет между нами, — предложил отец Ив, — я займусь ее влагалищем, а ты будешь ее содомировать; Полина пристроит в твоей заднице инструмент твоего сына и будет пороть тебя; то же самое будет делать со мной Люси, Леонарда пусть скачет вокруг нас, мочится и испражняется и мимоходом награждает нашу возлюбленную Мартину то пощечиной, то ударом кулака, и та через некоторое время сдохнет.
Участники заняли указанные места. Но Бог свидетель, что если я невыносимо страдала во время первого натиска, то о втором уже и говорить не приходится! Я думала, что член Симеона разорвет меня пополам; мне показалось, будто в мои кишки засунули раскаленный железный стержень, однако, несмотря на мои юные годы, сквозь плотную пелену боли у меня в голове вспыхивали слабые искорки удовольствия — явные признаки того, что в один прекрасный день я познаю неземное блаженство от такого способа совокупления. Операция завершилась последним оргазмом, я почувствовала, как и спереди и сзади меня захлестнули две горячие струи; я, уничтоженная, распласталась посреди моих атлетов, и мне потребовалось минут пятнадцать, чтобы оправиться от потрясения, вызванного этими двумя натисками.
Наконец пришло время возвращаться в монастырь, и спектакль закончился. Мартину отправили в больницу, где она скончалась неделю спустя. Мы остались у матери. Через несколько дней оргия повторилась без монахов, и Полина, уже не сдерживая себя, отомстила в наших объятиях за вынужденную сдержанность в присутствии своего любовника. Мы ублажали ее по очереди, а иногда сразу оба. Мы с братом принимали перед ее взором тысячи поз, одна непристойнее другой, и блудница, руководя нашими удовольствиями, не замедлила преподать нам все уроки, полученные от своего монаха; она без устали внушала нам свои принципы и не гнушалась ничем, что могло как можно скорее развратить детям и ум и душу.
Когда одному из нас исполнилось тринадцать, другому — четырнадцать лет, дорогая наша матушка пошла еще дальше. Безнравственная женщина отвела нас в один дом, где двое развратников насладились всеми троими. Эта операция принесла сто луидоров, Полина дала каждому из нас по десять, строго-настрого наказав хранить все в тайне, и добавила, что если мы будем молчать, она будет привлекать
