и будуар был освещен ярче, чем днем. Посреди этого помещения, излучавшего томное сладострастие, находился большой круглый бассейн. В центре его стоял эшафот с необычной машиной, заслуживавшей отдельного разговора. Позади машины, на эшафоте, стояло кресло, предназначенное для того, кто хотел развлекаться с адским агрегатом, который мы сейчас опишем.
К доске из эбенового дерева крепко привязывали жертву, рядом стоял манекен — ужасного вида человек с огромной саблей в поднятой руке. Прямо перед лицом палача, сидевшего в кресле, находился зад жертвы, и если злодей желал насладиться им, ему достаточно было только привстать. В правой руке он держал шелковый шнур, которым мог манипулировать по своему усмотрению: если он дергал его сильно, манекен сразу отрубал подставленную голову, когда он тянул шнур медленно, сабля постепенно вонзалась в кожу и разрезала шею, результат был таким же, зато несчастная жертва страдала долго и ужасно, и кровь ее вытекала в бассейн.
Пугающая тишина стояла в этой части дома, и казалось, будто здесь не будет услышан ни один, даже самый громкий звук. Когда женщины, предводительствуемые прелатом, вошли в салон, они увидели толстого аббата лет сорока пяти с уродливым лицом и невероятно крупного телосложения. Сидя на диване, он читал «Философию в будуаре»{Нам кажется, это произведение, принадлежащее перу автора данной книги, также заслуживает внимание любопытных читателей. (Прим. автора.)}.
— Взгляни, — обратился к нему епископ, — каких очаровательных жертв привела нам сегодня Дюбуа; погляди на эти великолепные ягодицы, ты ведь их любишь, аббат, погляди на них, развратник, и скажи мне свое мнение.
Дюбуа вытолкнула вперед Жюстину и Евлалию, и тем пришлось показать свой зад аббату, который, не выпуская книгу из руки, пощупал их, осмотрел с совершенно хладнокровным видом и небрежно произнес:
— Да, весьма и весьма неплохо… над этим стоит потрудиться.
Затем обращаясь к Дюбуа и поглаживая ее ягодицы, сказал:
— Вы говорили им о необходимости повиновения, об абсолютной покорности? Эти создания понимают, что оказались в самом святом прибежище деспотизма и тирании?..
— Да, сударь, — ответила Дюбуа, наклоняясь, чтобы аббату было удобнее щупать ее ягодицы, — я сказала им о невероятном могуществе монсеньера, о его несметном богатстве и его огромной власти и надеюсь, они обе готовы склониться перед Его Преосвященством.
— Тогда пусть они это докажут, — продолжал аббат, — и постоят на коленях до тех пор, пока им не позволят подняться.
Обе девушки тотчас опустились и склонили головы, ожидая дальнейших распоряжений прелата. А распутник, также почти голый, по своему обычаю обошел комнату, глядя на свое отражение во всех зеркалах, и перед каждым приказывал Дюбуа ласкать себе член. Они оба, казалось, обдумывают предстоящие пытки, бросая взгляды на двух несчастных, которые стояли на коленях и мелко дрожали, не смея поднять глаз, между тем как флегматичный аббат продолжал читать, не обращая ни малейшего внимания на происходящее. Сделав обход, епископ подошел к креслу палача, сел в него, попробовал, как работает пружина, и велел несчастным пациенткам смотреть, с какой легкостью и с какой быстротой манекен мог рубить головы. Потом спустился.
— Дюбуа, — сказал он, — прикажите этим тварям подойти и выразить мне свое почтение.
Первой приблизилась к нему Жюстина; она поцеловала его в губы, облобызала седалище, пососала член и по приказанию Дюбуа засунула свой язык как можно глубже в задний проход старого сатира.
— А если бы я испражнился вам в рот, — полюбопытствовал епископ, — вы бы проглотили мои экскременты?
— Черт меня побери, монсеньер, — вмешался аббат, — да это будет великая честь для этой скотины, и вы прекрасно знаете, что она не посмеет отказаться…
— А вы? — спросил епископ, глядя на Евлалию.
— О Боже праведный! — расплакалась девушка. — Сжальтесь над моим горем, сударь! Раз уж я попала в ваши сети, делайте со мной все, что хотите, только уважайте мое несчастье; я имею право требовать этого от вас.
— А вот это очень нахальные речи, — заметил аббат, — они доказывают, что эта девчонка еще не осознала, чем она обязана этому выдающемуся человеку, который оказал ей честь принимать ее у себя…
— Какое наказание монсеньер назначит ей за дерзость? — спросила Дюбуа.
— Я хочу, — ответил прелат, — чтобы она облизала анус аббату, пососала ему член, затем она должна подойти ко мне и получить несколько пощечин и щипков.
Не успел он произнести приговор, как мерзкий служитель культа подставил свой отвратительный зад, самый мерзопакостный зад на свете, который плачущая Евлалия начала любовно облизывать. Какой это был
