Зима в Эдеме

из них протягивали руку, чтобы дотронуться до его волос. Они до сих пор не могли к этому привыкнуть и всегда говорили о тану, как об эркигдлите, что означало в переводе «фантастические люди», потому что они были ангурпиак, то есть «настоящие люди», как они себя называли. Армун могла понимать, о чем они говорили, – это была вторая зима, которую они проводили во льдах в паукарутах, и прошло довольно много времени.
Когда они впервые появились среди парамутан, она была благодарна только за то, что они остались в живых. Она сильно ослабла, похудела и очень волновалась за Арнхвита в этом странном месте. Здесь все было по-другому: другая пища, другой язык, другой образ жизни. Время прошло очень быстро, пока она приспособилась к этой новой жизни. Она не успела и глазом моргнуть, как наступила вторая зима.
Но на третью зиму она уже здесь не останется, и в своей уверенности она была непоколебима. Весной она заставит их понять, что ей пора уходить. Силы вернулись к ней: она и двое мальчиков хорошо питались. И более важной причиной их ухода служило то, что к этому времени Керрик, возможно, узнает, что они ушли из саммада, и он будет уверен, что их уже нет в живых. Улыбка сразу исчезла с ее лица, стоило ей об этом подумать. Керрик! Она должна идти к нему, идти на юг, в этот неизвестный мир, где живут мургу, которых они сожгли, идти туда, где он…
– Алуторагдлак, алуторагдлакон! – сказал Арнхвит, толкая ее колено. Сильный маленький мальчик, который уже встретил свое третье лето, говоря возбужденно и шепелявя из-за своих неровных молоденьких зубов. Она снова улыбнулась и вытерла жир с его лица.
– Чего ты хочешь? – спросила она, говоря на марбаке. Она могла понимать его достаточно хорошо, но не хотела, чтобы он говорил только на парамутане. Если оба мальчика оставались вдвоем, он и Харл говорили друг с другом на их собственном языке.
– Я хочу своего оленя! Оленя! – Он смеялся и бил ее своими маленькими крепкими кулачками по колену. Армун порылась в меховых шкурах и нашла игрушку. Она сделала ее из кусков оленьей шкуры и приделала к ней кусочки кости вместо рогов. Мальчик схватил ее и, смеясь, побежал прочь.
– Тебе надо больше есть, – сказала Ангайоркак, садясь рядом с ней и протягивая ей пригоршню белой морской крапивы. Она сбросила с себя часть меховых шкур, потому что в паукоруте было жарко, и ее покрытые мягкой шерстью груди свободно болтались, когда она протянула руку. Армун обмакнула палец в это жирное содержимое и облизнула его. Ангайоркак недовольно защелкала языком.
– Однажды жила-была женщина, которая не ела рыбу, пойманную рыбаками. – У нее на все случаи жизни были свои истории; в любом обычном событии она видела скрытый смысл. – Это была серебряная рыба, очень большая и жирная. Она посмотрела на женщину и не поняла ее. «Ответь мне, – сказала рыба. – Почему ты не ешь меня? Глубоко в океане я отчетливо слышала каждое слово, сказанное рыбаками, увидела крючок с яркой наживкой. Я съела ее, как была должна. А теперь я здесь, и ты не хочешь меня. Почему?»
Когда женщина услышала это, она очень рассердилась и сказала рыбе, что она всего-навсего только рыба и что это ее собственное дело – съест она рыбу или нет. И, конечно, когда дух рыбы услышал такое, он еще больше рассердился и поднялся с темного океанского дна, где он живет. Он плыл все быстрее и быстрее, пока не ударился об лед, проломил его, широко раскрыл рот и съел паукарут и все меховые шкуры, и ребенка, а затем съел женщину. Теперь ты знаешь, что бывает с теми, кто не хочет есть. Ешь!
Армун слизнула еще немного жирной жидкости с пальца.
– Когда закончится пурга, снова выйдет солнце и станет тепло, тогда я с детьми уйду…
Ангайоркак пронзительно закричала, уронила содержимое из руки, прижала руки к ушам и начала раскачиваться из стороны в сторону. Калалек, когда услышал вопли, посмотрел на них, широко раскрыв от удивления глаза, потом поднялся и подошел к ним, чтобы узнать, из-за чего был шум. Из-за жары в паукаруте он скинул с себя всю одежду: его гладкая коричневая шерсть блестела при свете светильника. Даже после этого в голове Армун не укладывалось, что все парамутаны выглядят, как он, то есть покрыты шерстью с головы до ног. Хвост Калалека проходил между ног и поднимался кверху, а его пушистый конец прикрывал все его мужское достоинство.
– Ангайоркак издала крик великого несчастья, – сказал он, потом протянул ей кость, по которой он вырезал рисунки, чтобы успокоить ее, отвлечь внимание. – Это будет свисток, видишь? А это будет уларуак на нем. Свисток будет как бы во рту, а он будет в него дуть.
Она отодвинула в сторону его руку; она не хотела, чтобы ее так легко лишили ее страданий.
– Сейчас зима и темно – но волосы эркигдлитов подобны солнцу внутри паукарута, и мы смеемся, и