«К сожалению, я не призрак. И ничего не знаю о жизни после смерти. Я никогда не верил в привидения, в существование рая, в бессмертие души и прочие подобные вещи. Не верю и теперь. Конечно же, я не помню, как умер, и знаю об этом событии не больше, чем мой друг Дейл Стюарт. За одиннадцать лег своей жизни я ни разу не покидал Иллинойс. Через сорок один год после моей смерти Дейл приехал на ферму, где я погиб. Зима в тот год была очень суровой…»
Авторы: Симмонс Дэн
стесненность, – хотя бы отличалась от историй про его горца. Но все равно во многих отношениях была ложью. Все эти наполненные солнцем летние деньки, купанья и потасовки, свобода и возможность мчаться на велосипеде куда пожелаешь, и идеализированная дружба. Дейл поклялся, мысленно подготавливая себя к написанию книги, быть «верным тайнам и недомолвкам детства», но, когда он начал писать, тайны сделались самодовольными, а недомолвки слишком уж красноречивыми.
Работа Дейла Стюарта была лишена ироничности, и даже без защитного камуфляжа постмодернистов, сознательно отказывающихся от иронии. Дейл-человек временами иронизировал – в то же время оглядываясь на защитный камуфляж – по поводу самой идеи сочинения рассказов о горце, но текста его рассказов никогда не оживляли ни ироничность, ни самоосуждение. Труд, в котором практически нет иронии, имеет не больше шансов сделаться вкладом в литературу, чем самые искренние образчики христианской апологии или марксистской полемики. Как сказал однажды Оскар Уайльд: «Все плохие стихи искренни». Сочинения Дейла – и развлекательные опусы о горце, и посвященный лету 1960-го в Элм-Хейвене манускрипт – сокрушали своей чистосердечностью.
Конечно, это всего лишь мое личное мнение. Надеюсь, я не сделался бы литературным критиком (или его собратом, литературным обозревателем), если бы остался жив. Разумеется, моя педантичность и самоуверенность так и тянули к этому поприщу, но все хорошее на этом свете, кроме сна, происходит ровно потому, что мы при жизни не реагируем на подобную тягу. Кроме того, где-то в подвале «Веселого уголка» и по сей день между листами покрытой плесенью тетради лежит покрытая такой же плесенью открытка, на которой я нацарапал цитату из Флобера:
«Книги делаются не так, как делаются дети, они делаются как пирамиды. Существует некий давно обдуманный план, потом огромные каменные глыбы ставятся одна на другую, это работа, от которой ломит спину и льет пот, она требует времени. И все это без всякой цели! Чтобы пирамида просто стояла среди пустыни! Но каким чудом возвышается она! Шакалы мочатся на ее основание, буржуа карабкаются на ее вершину, и так далее. Продолжите список сами».
Мне было восемь, когда я выписал эту цитату, но уже тогда больше всего меня порадовало восхитительное: «Продолжите список сами». И уже тогда я сразу понял, что под писающими шакалами подразумеваются критики.
Было чуть больше десяти вечера, когда Дейл въехал в Элм-Хейвен, но от маленького городка веяло такой темнотой и заброшенностью, что с тем же успехом могло быть и три часа пополуночи в Вальпургиеву ночь.
Самый короткий путь из Оук-Хилла в Элм-Хейвен был по старой дороге, Оук-Хилл-роуд, которая тянулась с севера на юг, пересекая шоссе 150А прямо на окраине Элм-Хейвена. Дейл быстро проехал Мейн-стрит, замечая, но не желая осознавать, темные витрины магазинов, пустые стоянки, нехватку уличных фонарей, затем свернул на север, на Вторую авеню, и поехал к школе.
Он почти сразу увидел Мишель Стеффни и собак. Территория школы – некогда почти величественное зрелище громадного здания на невысоком холме в окружении древних игровых площадок и вязов-часовых – сейчас представляла собой плоское, лишенное деревьев пространство, на котором из грязного снега поднимались сорняки, здесь же валялись какие-то пластиковые обломки оборудования от игровой площадки, зияла пустотой стоянка, торчали кое-где сараи.
Мишель стояла наверху катальной горки. Пять собак – вожак казался невероятно огромным в свете фар, создавалось впечатление, что он может без всякого усилия запрыгнуть на горку – стояли у подножия, рассыпавшись точками на концах пятиугольной звезды.
Дейл остановил машину на боковой заасфальтированной улице, свет от его фар вырывал белые конусы из темноты вокруг Старой школы, и теперь думал, как быть дальше. Собаки не повернулись на свет и вообще никак не реагировали на появление «лендкрузера». Лицо Мишель Стеффни казалось белым, глаза ее были широко раскрыты, когда она вскинула руку не столько приветственным, сколько умоляющим жестом.
Дейл съехал с асфальта, переехал неглубокую канаву, которая была гораздо глубже в те времена, когда он каждый день ходил через нее с Депот-стрит в школу,
