Зловещее светило

каноэ. Почему-то Саймон был уверен, что здесь он что-то найдет. Эта уверенность оказалась такой сильной, что не давала ходу никаким эмоциям, словно замораживая их. Оставался только один вопрос: что же именно? Возможно, это даже не было вопросом. Тут он просто не мог утверждать с уверенностью. Предчувствие, которое чуть не стало обманчивым, превратилось в голую реальность, причем с внезапностью, которая разбивала и заставляла распадаться обычные понятия времени и пространства.
Создавалось впечатление, будто Саймон не занимается поисками чего-то неожиданного, а просто пытается вспомнить вещи, которые знал раньше и забыл. И наконец он увидел девушку, почти задвинутую в тень каноэ. Она лежала на боку, словно спала.
Саймон шагнул ближе, направил свет прямо ей в лицо и тогда понял, что был прав. Это оказалась девушка с беспокойным взглядом голубых глаз. Теперь эти глаза застыли навсегда. Святой стоял и смотрел на нее сверху вниз. Он почти не сомневался в том, что письмо ему написала именно она, с той минуты, как увидел ее вьющиеся светлые волосы. В баре на ней была белая блузка, теперь на блузке спереди расплывалось неровное малиновое пятно. Пятно блестело.
Саймон услышал звук, напоминающий астматическую сирену, которая готовилась спеть.
— Босс, — произнес после этого Униац.
— Заткнись.
Святой говорил почти шепотом, но этот голос резал, как бритва. Одно слово Саймона четко отделило начало фразы Хоппи от того, что он собирался сказать. В то же самое мгновение, когда Хоппи открыл рот, Саймон выключил фонарик, поэтому создалось впечатление, будто тот же тихий шепот отрезал даже луч света, не оставив вокруг них ничего, кроме черноты и тишины.
Святой не двигался, пытаясь уловить чье-то дыхание или какой-то звук, который выдал бы присутствие человека. Для его напряженных ушей, чувствительных, как у дикого зверя, ночные звуки снаружи все еще оставались лишь фоном, который не заглушил бы самое легкое крадущееся движение, даже на значительном удалении. Он подождал несколько секунд в жуткой, неестественной тишине, но ничего не услышал.
Саймон снова включил фонарик.
— Хорошо, Хоппи, — заговорил он. — Прости, я перебил тебя. Но кровь была такой свежей, что я подумал, не осталось ли еще кого-то поблизости.
— Босс, у меня все так хорошо получалось, когда вы меня остановили, — удрученно и обиженно заявил Униац.
— Не расстраивайся, — успокоил Святой. — Теперь можешь продолжать. Сделай глубокий вдох и начни сначала.
Саймон все еще прислушивался к чему-то, прикидывая, не остался ли убийца в пределах слышимости.
— Теперь без толку, — скорбно произнес Униац.
— Собираешься капризничать? — страдальчески спросил Саймон. — Потому что, если так…
Униац покачал головой:
— Нет, дело не в этом, босс. Начинать нужно с полной бутылкой.
Саймон сконцентрировал взгляд на Хоппи. При имевшемся освещении фигура оставалась нечеткой, однако можно было разглядеть — Униац явно держал в руке что-то лишнее, что было совсем не к месту. Саймон понял: Хоппи так и не выпустил из рук бутылку виски, которой смачивал горло в «Колоколе». Потом бутылка показалась в луче света, словно Хоппи хотел разглядеть, сколько жидкости в ней осталось.
— Боже мой, о чем ты говоришь? — воскликнул Святой.
— Понимаете, босс, эту идею я почерпнул из одной книги. Парень заходит в кабак, покупает бутылку виски, свинчивает пробку и выпивает всю бутылку, не останавливаясь. Поэтому я пытался сделать то же самое в баре, и у меня прекрасно получалось, пока вы меня не прервали. Посмотрите, у меня осталось не больше двух или трех глотков. Но теперь смысла продолжать нет, — пояснил Униац, возвращаясь к причине собственной печали. — Нужно начинать с полной бутылкой.
Только годы тренировок и самодисциплины дали Саймону Темплару сил не сойти с ума.
— В следующий раз тебе лучше забрать бутылку с собой и где-нибудь с ней запереться, — сказал он, прилагая огромные усилия, чтобы сдержаться. — Сейчас у нас нет другой бутылки, а поэтому ты в состоянии заметить, хотя бы на мгновение, что здесь кого-то убили?
— Да, — радостно ответил Униац. — Девчонку.
Сделав этот вывод, Хоппи погрузился в благожелательное молчание. Он как бы вычеркивал себя из ситуации и всем своим видом показывал, что это не его дело. Здесь требовалось думать, а мышление было работой, к которой Святой имел склонность и обладал сверхъестественными способностями для ее выполнения. Вот на эти способности мистер Униац и полагался с детской верой, очень походившей на почитание и поклонение богам.
Святой размышлял. Он думал так отстраненно, что даже сам удивился. Девушка мертва. Он видел раньше много убитых мужчин,