я докладываю обо всем Кузьмичу.
Кузьмич молча поглядывает поверх очков и мнет в пальцах сигарету.
Присутствующий тут же Петя Шухмин наконец щелкает перед ним зажигалкой.
— Первая, Федор Кузьмич, — считает своим долгом отметить он.
— Сам знаю, — ворчит Кузьмич, прикуривая. — Счетовод на мою голову нашелся.
Когда я кончаю, Кузьмич некоторое время молчит. Ждет, как всегда, чтобы высказались другие. Но Петя и Валя Денисов тоже молчат. Тогда Кузьмич затягивается, разгоняет рукой дым и задумчиво произносит:
— М-да… Еще один узелочек, слава богу, завязывается, — и поворачивается к Вале. — Какие у тебя данные об… этой самой, как ее?.. Галине Кочерге из Одессы?
Валя не торопясь открывает свою папку, без которой он уже к Кузьмичу в кабинет не является, и достает оттуда какие-то записи.
— Данные такие, — говорит он. — Двадцать пять лет. Отец механик на «Славе». Мать портниха. Обширные и весьма подозрительные связи. Много поклонников. Из-за нее бывают драки. Замечена в спекуляции, в том числе и контрабандой. Часто бывает в интерклубе. Путается со многими. Была замужем. Развелась. Муж играет в ресторане при гостинице. Не судима. Клички. «Мадемуазель Галя», «Королева Галя», «Галя — соль с перцем», «Галя — два поцелуя…» Ну и так далее. Вот, пожалуй, и все.
— Сильна девка, — удовлетворенно констатирует Петя Шухмин. — С такой намучаешься.
— Объект трудный, — соглашается Валя и аккуратно вкладывает бумаги в папку.
— Уж не к ней ли летал этот бедняга из Куйбышева? — продолжает вслух рассуждать Петя. — Тогда скорей всего у них роман был. С такой без романа не обойдешься.
— Вопросов по Одессе у нас много, — раздраженно говорю я. — Зурих, имейте в виду, там тоже пасется.
— Значит, так, — кладет конец нашим разговорам Кузьмич и многозначительно предупреждает: — Вечером кое-что решим. А пока, — он поворачивается ко мне, — поезжай к… этому самому… Бурлакову. Что он даст о Зурихе, интересно. И по Одессе. Вот два главных пункта. Понял?
Он испытующе смотрит на меня поверх очков.
— Понял, — бурчу я в ответ. — Чего же тут не понять?
— Ну и ладно, — удовлетворенно констатирует Кузьмич и прихлопывает ладонями по столу. — Вы свободны, милые мои. А ты, — обращается он ко мне, — задержись.
Когда остальные выходят, он спрашивает:
— Проводил Откаленко?
— Проводил, — недовольно говорю я и с неожиданной горячностью добавляю:
— Нельзя его было в таком состоянии посылать, вот что я вам скажу, Федор Кузьмич.
— Это в каком же таком состоянии?
— Ну, в общем, нервы у него не в порядке.
Кузьмич усмехается.
— У тебя, я смотрю, нервы тоже не в порядке.
— Нам надо было ехать вдвоем, — упрямо говорю я.
— Так всюду и вдвоем? — хмурится Кузьмич. — Не надоело за чужой спиной работать?
— Дело не в этом.
— В этом, в этом. Ну мы еще вечером поговорим. А сейчас давай к этому… Бурлакову. И нервы свои спрячь, понял? Пока они тебя не подвели.
Я подчеркнуто официально отвечаю:
— Слушаюсь.
И выхожу из кабинета. Во мне все кипит. Кузьмич иногда бывает туп и бесчувствен как доска!
Тем не менее, придя к себе, я усаживаюсь за телефон и звоню Бурлакову, пока этот пенсионер не отправился куда-нибудь на прогулочку. Отвечает мне густой, уверенный бас.
— Светозар Еремеевич?
— Он самый. С кем имею честь?
Я вежливо представляюсь и объясняю:
— Хотелось бы с вами повидаться и кое о чем посоветоваться. У вас найдется время?
— Что ж. К вашим услугам.
— Скажем, через часок?
— Милости прошу. Самому-то уже трудновато.
— Понимаю, понимаю. Я заеду. Адрес ваш какой?
Делаю вид, что записываю адрес, и кладу трубку. Затем еще раз просматриваю всякие свои записи и кое-что обдумываю. К такой беседе все-таки следует подготовиться.
Пустой стол Игоря напротив все время отвлекает меня, все время чем-то тревожит.
Ровно через час я подъезжаю к знакомому дому.
Бурлаков сам открывает мне дверь. Действительно, громадный, неохватной толщины дядя занимает чуть не весь дверной проем. Розовое, в глубоких складках широкое лицо, ежик седых волос стоит над головой как серебряный нимб. На Бурлакове мятые пижамные штаны, застиранные до белесости, и роскошная домашняя куртка из темно-красного бархата с золотыми жгутами на животе.
— Прошу, прошу — гудит Бурлаков и при этом улыбается так радостно, словно долгожданному гостю.
Улыбка у него ослепительная, ровные белоснежные зубы слишком уж назойливо напоминают о дантисте. Я снимаю пальто и прохожу вслед за хозяином в столовую. Еще в коридоре обращаю внимание на деревянную винтовую лестницу, ведущую на второй этаж, и на красиво
