насчет моих подозрений… — продолжает Пирожков и нервно трет пухлые руки. — У Наденьки нет таких знакомых. Это точно. Это безусловно. Она умница. Она хорошая девочка…
— Сколько ей лет?
— Девятнадцать.
— Значит, никаких подозрительных знакомств?
— Ну конечно! У нее таких знакомых нет. Это точно… А вот у меня… кажется…
Пирожков растерянно умолкает, пытаясь собрать какие-то разбегающиеся мысли.
У меня такое ощущение, что сейчас он брякнет какую-то несусветную глупость. Он, видимо, совсем помешался от страха. Ну какие могут быть у этого пожилого, вполне приличного человека знакомые, которые бы угрожали его дочери? Если только сын кого-нибудь из них или, допустим, молодой сослуживец, ухаживания которого были отвергнуты? Но тогда это скорей всего сущая чепуха.
— Господи, — вдруг вырывается у Пирожкова. — Я так устал от этой жизни. Если бы вы только знали…
Мне и в самом деле становится его жалко, даже если все эти страхи ему и померещились.
— От какой жизни, Григорий Сергеевич? — участливо спрашиваю я.
— Ах, все не объяснишь, — он машет рукой.
Но вдруг рука его застывает в воздухе, словно ему внезапно пришла в голову какая-то новая мысль. Пирожков бросает на меня испуганный и одновременно странно-пытливый взгляд, словно заподозрив меня в том, что я подслушал какие-то его мысли, затем торопливо говорит:
— Впрочем, я, пожалуй, не прав. Насчет того человека. Он… он уже уехал из Москвы. И неизвестно когда вернется. Да, да… И вообще… что я, в самом деле…
— Он с вами работал? — спрашиваю я единственно для того, чтобы что-то спросить, ибо и в самом деле что-либо подобное предположить трудно.
— Нет, нет… Он так, знаете… проездом… — сбивчиво отвечает Пирожков. — Остановился в гостинице… и вот уехал… У меня просто ум за разум заходит…
Слово «гостиница» меня совершенно невольно настораживает. Это уже почти рефлекс. Я теперь вообще не могу спокойно его слышать. У меня это слово немедленно ассоциируется с Мушанским, кражами, допросами, словом, чертовщина какая-то. Но я ничего с собой поделать не могу. И машинально спрашиваю:
— Где же он — проездом — остановился?
— Ах, какое это имеет значение! — досадливо машет рукой Пирожков, но в тоне его проскальзывает неуверенность, и он добавляет, словно убеждая самого себя: — Он уехал, и все. Звонили уже после его отъезда. Звонили и грозили. Вы понимаете? Боже мой! Если из-за меня что-нибудь случится с Наденькой, я этого не переживу! Я руки на себя наложу!
Теперь я уже окончательно ничего не понимаю.
— Почему же из-за вас? — удивленно спрашиваю я. — Вы сами говорите…
Вид у него совершенно измученный, даже, я бы сказал, затравленный какой-то.
— Да, да, да! Я знаю, что говорю!.. А впрочем, глупости, глупости. Я просто с ума схожу! И сердце вот… — Он прет грудь под пиджаком. — Каждый день болит. Однажды в гостинице так прихватило, что если бы не дежурная…
Пирожков неожиданно вскакивает и бежит к двери.
— Куда вы, Григорий Сергеевич?
Он так же поспешно возвращается. Короткие брючки смешно полощутся на его тонких ногах. Пальто и пиджак готовы вот-вот соскочить, застегнуть их невозможно, кажется, что они никогда не сойдутся на огромном круглом животе.
— Нет, нет, я никуда, — бормочет Пирожков, обессиленно плюхаясь на стул. — Мне показалось, я забыл…
А у меня вдруг мелькает странная догадка. Я наклоняюсь через стол и тихо спрашиваю:
— Григорий Сергеевич, а ведь его фамилия Николов, не так ли?
Пирожков вздрагивает и испуганно смотрит на меня сквозь очки.
— Вы… разве… позвольте, какой Николов?
— Тот самый, Григорий Сергеевич, — уже твердо говорю я, сам, однако, до конца не веря в эту сумасшедшую удачу. — Мы имеем в виду одного и того же человека.
— Но… ради бога…
— Вы знаете, почему он так неожиданно исчез?
— Понятия… понятия не имею. Но откуда…
— Его обокрали там, в гостинице.
— Не может быть!
Пирожков даже всплескивает короткими пухлыми ручками и с неподдельным изумлением смотрит на меня.
— Представьте себе, — говорю я и повторяю свой вопрос: — Куда же он так неожиданно исчез?
Пирожков отводит глаза и секунду молча трет руки, пытаясь, видимо, собраться с мыслями. Какая-то жестокая борьба идет в нем. Щеки снова становятся багровыми, и постепенно странно белеет тонкий нос между ними.
Но вот Пирожков наконец принимает решение. Огромные водянистые серые глаза за стеклами очков теперь смотрят на меня грустно и отрешенно. Пирожков начинает говорить, осторожно, неуверенно, но вполне, однако, связно:
— Видите ли, я познакомился с ним недавно. Он был у нас в тресте, пытался достать весьма дефицитный
