Есть удивительный волшебный дар видеть суть вещей, событий, людей, знать их Истинные имена. Но тот последний, в ком жив этот дар, менее всего подходит на роль героя. Он прожженный циник и прагматик, он жесток и несентиментален, он наемник и Воин Судьбы, он — Познаватель, а значит, знает больше, чем все остальные. Но не спрашивай его ни о чем. Знающий не говорит. Он делает.
Авторы: Астахова Людмила Викторовна
Чувств больше не осталось, не осталось мыслей, не осталось желаний. Сначала он ехал туда, куда глядели невидящие глаза. И только через несколько дней… а может быть, и не дней, он понял, что путь лежит на север. Онита шагала размеренно и почти степенно. Почему на север? Он и сам того не знал. Просто, когда эльф сворачивал на юг или на восток, боль становилась еще сильнее. Если такое вообще возможно в принципе.
– Гля, гля, чего остроухий делает!
– Опа!
– Ни хрена себе!
Он зачерпнул голой рукой из колоды с варевом для свиньи и отправил кусок прямо в рот, глотая и не чувствуя вкуса. Запил из лошадиной поилки, по-звериному опустив лицо в воду.
– Может, полоумный какой?
– Ты чо, с забора упал? Да ты видел больного остроухого?
– Ну а ежели чокнутый?
– Сам ты чокнутый!..
Голоса удаляются. Ну и пусть.
Спать можно где угодно. И чем придорожная канава не постель? Кто запретит?
Он устал и сполз с седла прямо под ноги бедняжки Ониты. И уснул тяжелым сном, уподобившись камню на дне тухлого болота. Была бы его воля, то и не просыпался бы никогда. Ему снилась Джасс. Живая, смеющаяся тем самым смехом, который лишал его рассудка, заставляя говорить глупости, забывать обо всем на свете. Она бродила вокруг призраком, касалась теплыми губами его холодных растрескавшихся губ, запускала маленькие руки в его слипшиеся от многодневной грязи волосы…
– Вставай, падаль!
– Он дохлый, снимай мечи!
«Ошибаетесь, суки!»… Альс равнодушно опустил в ножны черные от крови клинки. Переступил через разделанные, как скотьи туши, трупы, едва не поскользнувшись на кишках мертвецов, и негромким свистом позвал свою лошадь. Онита успела привыкнуть к запаху и виду крови.
Кто они были? Какая разница…
Незримых ниточек Уз больше не осталось. Они не оборвались, чтоб истекать болью, их просто не было. Эльф обвенчался со смертью. Смешно…
Он мог остановиться вдруг, опустить лицо в лошадиную нечесаную гриву и разрыдаться, неловко размазывая по лицу слезы, засохшую кровь и грязь. Эти жутковатые разводы пугали всех встречных-поперечных до онемения, но Ириен забыл, для чего нужна вода, кроме питья. Занятия ненавистного не только оттого, что эта проклятая вода разжигала его боль еще сильнее, почище, чем ковш нефти разжигает костер, но и потому что каждый глоток отдалял эльфа от заветного свидания с Неумолимой…
– Мамочка, он совсем грязный.
– Да, ужасно грязный.
– А ты говорила, что эльфы всегда моются.
– Это… больной эльф.
– А ты говорила, что эльфы не болеют.
– Ну, наверное, это порченый эльф.
– А что, эльфы портятся, как сырая рыба? Отчего?
– Не знаю, детка. Может быть, от проклятья.
Несколько мгновений напряженных раздумий.
– Я больше не хочу быть эльфом.
– Ну и правильно. Мы – люди, а не эльфы…
Их лица казались ему размытыми светлыми пятнами, а голоса доносились отрывками.
«Немилосердная! Я больше не могу!» – хотелось крикнуть ему в темное небо, но из горла не вырвалось даже хрипа. Конечно! Ведь там, в груди, засело стальное горячее острие. Порой Ириену казалось, что он до сих пор сидит приколотый к спинке кресла, и двое, человек и эльф, смотрят на него и что-то говорят. Кто они, эти двое? Враги? Друзья? Чьи-то еще лица всплывали в памяти, но он не мог вспомнить, кто это такие. Да что там говорить, он не помнил даже своего собственного имени.
В конце концов осталось только одно лицо и одно имя. Бледное лицо с черными глазами, чуть припухшими веками, с широким ртом. Джасс. Некрасивая, прекрасная, единственная…
Он заново, снова и снова переживал каждый миг, когда они были вместе, начиная от первой встречи в окрестностях Хисара и заканчивая беглым взглядом перед появлением из портала Крушителя.
Почему он не древний бог-демон безумия, который возродил из ткани хаоса свою возлюбленную после ее смерти? Он ведь носит то же самое имя. Он бы заново вылепил и длинные узкие ступни, и трогательно острые коленки, и округлые бедра, плавно переходящие в тонкую талию, и нежное лоно, и совершенной формы чаши грудей, и гибкие руки, и шею, и любимое незабываемое лицо с глазами-омутами. Вылепил, чтобы сжать в объятиях и навеки соединиться со своим безумием, как тот самый бог-демон из старых, как мир, сказаний.
Тело было сильным, двужильным, телу нужно было есть и пить, телу хотелось спать, тело не могли сломать ни пытки, ни голод. Тело сотворили боги для долгой-предолгой жизни, защитив от хворей и немощной старости. Тело его было почти совершенным. А душа медленно умирала, постепенно теряя себя. Он догадался об этом не сразу, а только когда боль стала уменьшаться сама собой. «Копье» по-прежнему сидело
