История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
Хельсинки – Петроград опаздывал: прибытие на Финляндский вокзал по расписанию в шесть утра, а сейчас, когда состав из разномастных вагонов втягивался под круглую крышу перрона, было без четверти семь вечера.
Забродин, Любин и Белкин занимали купе. Когда-то это был вагон первого класса, а теперь он не отапливался, был грязен, запущен, в туалете отсутствовала вода, и в проходе устойчиво воняло отхожим местом; не было электричества – сидели при коптящей керосиновой лампе. В Выборге в соседнее купе подсела охрана: четверо молодых красноармейцев с винтовками во главе с гражданином неопределенного возраста, с незапоминающимся лицом и в штатском драповом пальто не по росту (явно с чужого плеча). Через стенку весь остаток пути слышались зычные голоса, смех, песни, там пили самогонку и курили ядовитую махру.
За окном давно была темень, косо летящий снег касался стекла, проплывали редкие смутные огни. «Ну вот, – сказал себе Кирилл Любин, – мы и дома…» Но не было на душе ни радости, ни облегчения; тревога и тоска заполняли молодого историка. Уже на нейтральной территории, когда в вагон вошли советские таможенники и пограничники – хмурые, подозрительные, говорящие коротко и требовательно лающими голосами, – нечто традиционное, мирное, доброжелательное рухнуло – то, что совсем недавно было вокруг Любина и его товарищей… И теперь (поезд уже останавливался) слышался скрежет тормозов, шипел пар – Кирилл понял, осознал до конца, что произошло: распался, рассыпался прахом устойчивый мир, в котором они прожили полтора последних месяца. В том мире жизнь определяют порядок, закон, рожденный многовековым опытом людского сообщества, согласие, скрепленное нравственными нормами, тоже приобретенными, выстраданными европейскими государствами на долгом историческом пути.
В России все это разрушено, сметено, новые революционные силы правят бал, в муках и противоборстве возникают иное миропонимание, новая страна. Демократическая? Свободная? Но почему так ожесточены, грубы, недоверчивы друг к другу люди? Куда – всего за год – девались изобилие, благоденствие? С утра проводник и охрана прогоняли от вагонов нищих – детей, старух, инвалидов, которые старались проникнуть в бывший литерный на долгих стоянках и просили кусок хлеба Христа ради. И почему никто не работает, все останавливается, разваливается – заводы и фабрики, железная дорога, когда-то лучшая в Европе, банковская система, учреждения?…
Сегодня с утра Забродин на каком-то разъезде достал первые русские газеты. Просматривая их, Кирилл Любин осмысливал прочитанное, глядел в окно на унылые станции, возникавшие на пути сразу после Финляндии, с серыми толпами людей, ждущих поездов, чтобы ехать куда-то (а поезда не шли и не шли…), на разбитые проселочные дороги, на крестьянских понурых лошадей, запряженных кое-где уже в сани. Прочитанное в газетах, увиденное из окна вагона соединилось с тем, что уже знал Кирилл Любин по своей жизни в Петрограде после большевистского переворота. И все это столкнулось с вопиющим контрастом жизни в Германии и Швейцарии, которая окружала его еще совсем недавно. Кирилл Любин ощутил себя раздавленным и задохнулся от безысходности.
«В ту ли Россию мы пытаемся возвратить „Золотую братину“? – смятенно думал он. – И морально ли то, что мы делали эти полтора месяца? И я… я участник всего… Господи!» Но одно знал теперь наверняка Кирилл Любин: отныне его судьба неотделима от родового сервиза графов Оболиных.
Поезд остановился. Дверь в купе без стука открыл гражданин в драповом пальто. Лицо его было буро-красного цвета, глаза масляно блестели.
– С прибытием! Давайте мешки с вашей золотой безделицей. – От него несло тошноватым запахом перегара и махорки. – Мои молодцы поднесут. Машина должна ждать у главного входа. Товарищ Картузов распорядился.
Их встретили уже у вагона несколько человек в кожанках, и среди них оказался Михеич, который был за главного, буднично пожал всем руки, на Любина взглянув по-пролетарски хмуро, сказал:
– Запах от тебя буржуйский. Духи, что ли?
– Мужской одеколон из Парижа, – с напором, с вызовом ответил Кирилл, чувствуя, что наливается темной, жаркой ненавистью.
Забродин сжал его локоть:
– Пошли! Пошли!
Их ждал открытый грузовик. В центре кузова положили кожаные мешки с предметами «Золотой братины», вокруг встали чекисты в кожанках и красноармейцы с винтовками – решительные, напряженные, словно сейчас произойдет нападение на грузовик. Михеич сел в кабину рядом с шофером по-хозяйски, хлопнув дверью.
Кирилл Любин и Глеб Забродин стояли бок о бок, держась за борт. Машина мчалась через их любимый город, и друзья узнавали и не узнавали
