Золотая братина: В замкнутом круге

Захарович, – идемте!
Они вернулись в кабинет директора через час. Потрясенный, граф молчал. Молчали и Любин с Забродиным.
– Я счастлив! – тихо заговорил Алексей Григорьевич. – Счастлив!.. Она – в России. В России! Так и должно быть. А я… Нет, сразу, сейчас – не могу… Простите…
– Вы о чем говорите, граф? – не понял Забродин.
– Дайте мне лист бумаги и ручку.
Кирилл Захарович передал графу Оболину и то и другое. Граф Оболин сел за директорский стол и стал писать. Рука его дрожала. Наконец была поставлена последняя точка.
– Прошу вас, Кирилл Захарович!
На листе бумаги было написано (с буквой «ять»):

«Я, граф Алексей Григорьевич Оболин, удостоверяю, что через четверть века после моей кончины блюдо из сервиза „Золотая братина“, находящееся у меня, будет передано Музею народного искусства в Москве моими потомками, о чем будет сделана соответствующая запись в моем завещании.
Граф А. Г. Оболин.
Москва,
8.08.1957 г.».

В кабинете Ивана Кирилловича Любина зазвонил телефон. Директор музея поднял трубку.
– Здравствуйте, Иван Кириллович! Миров беспокоит. Просьба у меня и у следователей, которые ведут дело Никиты Дакунина. Заговорил Никита Васильевич. То есть не заговорил, но может заговорить. Сказал, что скажет, какова судьба графа Александра Петровича Оболина, но выставляет условия.
– Какие?
– Говорит: дайте взглянуть на «Золотую братину» – и тогда все расскажу! Решили рискнуть. Посодействуете?
– Да! Конечно! Когда?
– Да чего тянуть? Сегодня можно? Надо как-то поделикатней. Ввести бы его в зал, когда там только начинается экскурсия.
– Минуту! – Любин просмотрел список, лежащий перед ним. – Так… Вот если в шестнадцать тридцать? Экскурсия слушателей курсов менеджеров, небольшая, двенадцать человек. Давайте, Вениамин Георгиевич, только чтобы все было точно. Вы вводите его в зал ровно в шестнадцать тридцать, вас встретят, проводят. Экскурсия уже в зале, сразу начинает говорить экскурсовод.
– Договорились, Иван Кириллович. Я вам через некоторое время позвоню, уточним детали.
В половине пятого экскурсия молодых менеджеров дисциплинированно выстроилась у стенда с сервизом «Золотая братина». Девушка-экскурсовод со строго-торжественным видом и с указкой в руке, посматривая на Ивана Кирилловича, стоящего у стены, была готова начать свой рассказ…
Открылась дверь, и в зал вошли Миров и Табадзе, а за ними Никита Васильевич Дакунин в костюме и при галстуке. Следом двое молодых людей богатырского сложения со спокойными лицами. Миров и Табадзе подошли к Любину, и теперь все трое смотрели на Никиту Дакунина, который остановился сбоку от экскурсантов и, казалось, ничего не видел, кроме сервиза «Золотая братина». Странно, лицо его было совершенно спокойно, даже анемично, все в нем замерло, и только в глазах с расширенными зрачками трепетал голубоватый дьявольский свет. И еле заметно шевелились губы.
Иван Кириллович кивнул девушке-экскурсоводу.
– Наша экскурсия по Музею народного искусства России… – голос хотя и был академически поставлен, но в нем прорывалось волнение, – заканчивается в самом священном для нас зале. Перед вами жемчужина нашей обширной коллекции – уникальный, неповторимый сервиз «Золотая братина», шедевр, сотворенный руками русских мастеров в восемнадцатом веке…
«Невероятно, непостижимо, – думал Иван Кириллович Любин с нарастающим чувством ужаса, глядя на Никиту Васильевича. – Все повторяется… Никита Никитович Толмачев так же вымолил у суда удовлетворения своего последнего желания – увидеть перед смертью „Золотую братину“… Отец рассказывал, что и для него, и для Забродина это было потрясением – тот промозглый осенний вечер остался в их памяти навсегда, до смертного часа…»

Они приехали в музей раньше тюремной машины, чтобы встретить ее. И оказались одни в полуподвальном зале, где в большой витрине под бронированным стеклом была выставлена «Золотая братина». Кирилл Захарович сначала включил неяркий верхний свет. Только с одной стороны вдоль подвальных окон, забранных в металлические решетки, и вдоль