История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
и его подмастерья – Данилка, Егорка да Васька Лапоть, по пояс голые, и тела потные уже плетьми исхлестаны. Между ними прохаживаются палачи в красных рубахах, и на лицах все те же улыбки застывшие, одинаковые. Пылают угли в печи, в голубоватое пламя засунуты железные щипцы и штыри с деревянными ручками. Кипит, булькает в ковше чугунном расплавленное олово. А в самом центре пыточной – деревянная плаха, и топор в нее лихо вогнан.
В эти самые мгновения граф Оболин подошел к окну, отодвинул штору и, терзаемый сомнениями и теперь уже явным, сокрушительным раскаянием: «То ли я творю?» – смотрел на ажурную яркую зелень июньских деревьев перед своим домом, на чугунную литую ограду, за которой в голубовато-серой дымке тонул великий город. «То ли творю, Владыко Всевышний?…»
За спиной графа родился легкий одиночный звон, ему тут же ответили другие звоны, еще более легкие. Григорий Григорьевич быстро обернулся: чаша в центре сервиза еле заметно покачивалась. К ней едва уловимо двигались блюда, подносы, кубки, тарелки, касаясь друг друга, и от этих прикосновений рождался звон… Он становился все более многоголосым, он усиливался, звучал все громче, громче, громче!.. «Как дети стремятся к своей матке, ищут спасения…»
Золотая молния вспыхнула в зале, и в миг ее ослепительной вспышки увидел граф Оболин смрадную пыточную и на дыбах мастера Прошку Седого и его трех подмастерьев. Разом смолк перезвон, замер на столе сервиз. И осенило Григория Григорьевича: «Так это сейчас там… С ними полковник Демин… Да как же я… Дьявол, дьявол попутал… От злости и неудачи ослеп… Господи! Помоги! Как остановить?…» И закричал граф Оболин страшным, нечеловеческим голосом:
– Николай! Не надо!.. Не делай! Слышишь? Не делай этого!..
Но не слышит полковник Демин запоздалого вопля боярина. В кресле сидит он, после недавнего обеда хмельной, но в меру. Рядом с ним стоит управляющий Людвиг Штильрах, ни жив ни мертв – тень от человека осталась.
– Значит, вольную возжелали за сервиз крамольный? – нарушает молчание полковник Демин, ногтем мизинца в зубах ковыряя. – Что же, сейчас получите все сполна, мужичье, черная кость, бунтовщики! Будет вам плата от графа нашего Григория Григорьевича Оболина. – Он поворачивается к Штильраху: – Кто Данилка?
Управляющий кивает на Данилку. Полковник Демин сделал знак палачам. Те Данилку окружили. Рухнуло хрупкое тело на земляной пол.
– Рисунок по литью ладно ведешь? – Смотрит на мастерового полковник вприщур, усмехается. – Линию чуешь? – Знак палачам. – Давай!
Окружили четверо в красных рубахах Данилку. У одного заплечных дел мастера в руке штырь с концом раскаленным.
– А-а-а! – нечеловеческий страшный вопль – и сводчатые потолки дрогнули.
Вместо глаз на лице Данилкином – кровавые дыры, легким дымком исходящие. Подхватывают палачи уже бесчувственное тело, в угол, как мусор, бросают.
– Кто Егорка? – спрашивает полковник Демин. Молчит Людвиг Штильрах, сейчас оземь грохнется, чувств лишившись.
– Кто, я спрашиваю!
Управляющий Катлинским заводом неверной дрожащей рукой показывает на Егорку. Второй подмастерье сдернут палачами с дыбы.
– Значит… – медленно слова выговаривает полковник Демин. – Значит, по слуху насечку делаешь? Железы, будто зверь лесной, выслушиваешь? – Палачам небрежно знак рукой. – Получи свое!
Повален на бок Егорка, прижат к полу коленями. Руки сапожищами придавлены – не шелохнутся. Льют ему в ухо из ковша расплавленное олово.
– Мама-а-а!..
– Поворачивай на другой бок!
Бросают тело Егорки, бьющееся в конвульсиях, в тот же угол, где Данилка клубком свернулся и по полу пальцами рук скребет.
– А это, значит, Васька Лапоть? – Полковник Демин поднимается из кресла, прохаживается вокруг могучего подмастерья, свисающего с дыбы. – Песни петь горазд? Давай, палач!
Падает на пол тело Васьки Лаптя. Все четверо палачей на него наваливаются – еле сил хватает удержать: бьется богатырь, вот-вот мучителей с себя скинет. Однако неравные силы. Раскаленными щипцами вырывают у подмастерья язык. А он, все силы собрав, в камень превратившись, – ни звука.
– Гордый… – цедит сквозь зубы полковник Демин и к последней дыбе поворачивается: – Вот и все, Прошка Седой, великий искусник… Стало быть, ты у нас мастер – золотые руки? – Повернулся к палачам посланник графа Оболина: – Давай!
Подхвачен с дыбы Прошка Седой, подтаскивают его к плахе, обе руки – на нее. Рушится на плаху топор палача. Только скрип зубов, глаза под лоб закатываются. Ручьями кровь растекается. Теперь все четверо лежат они в углу пыточной кровавой, бесформенной массой. Только глухие стоны слышатся оттуда.
– И
