История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
меня с ними казните! – закричал Людвиг Штильрах, дергая свою густую черную бороду и не замечая этого.
– Надо будет – казним, – спокойно изрекает полковник Демин. И с последними словами – в угол, где корчится в муках всё, что осталось от великих мастеров: – Вот вам и вольная! Пользуйтесь!..
Направляется полковник Демин к дверям из пыточной, уже весь сладким думам предаваясь о скорой встрече с невестой своей ненаглядной, фрейлиной ее императорского величества, Елизаветой Петровной Борятиной… Затихают его тяжелые шаги на лестнице.
А управляющий Катлинским заводом Людвиг Штильрах с ужасом и состраданием, сокрушающим сердце, смотрит на истерзанные, изуродованные тела мастеров: «Что делать? Как помочь? Чем облегчить страдания?…»
И вдруг! Дуновение ветра ворвалось в пыточную, и этот вольный ветер пах цветами: сиренью, лесной фиалкой, белыми садовыми лилиями. Вместе с ветром в пыточной возникло нечто. Людвиг Штильрах не верил собственным глазам: некая могучая сила оторвала от пола четырех палачей, пронесла их по воздуху и распяла на стене. Нет, они были живы, но паралич сковал их тела. Они не могли пошевелить и пальцем, с ужасом и животным страхом взирая на происходящее. Над телами мастеров закружился хоровод бледно-коричневых бабочек, возникших из струй легкого ветра, их становилось все больше и больше, бабочки садились на раны, на искаженные мукой лица, взлетали, кружились, их хоровод, становился все плотнее.
Так видел это Людвиг Штильрах. На самом же деле мастера чувствовали прикосновение к ранам прохладных врачующих рук. И затягивались раны и ссадины, уходила, отступала боль, над ними склонялись прекрасные прозрачные лица молодых мужчин, а в сознании звучали голоса:
– Все пройдет. Мы вас вылечим. И знайте: вы сделали главное дело в своей жизни. Смотрите! Смотрите!
И видели ослепленный Данилка, глухой Егорка, немой Васька Лапоть и безрукий великий мастер Прошка Седой одну и ту же картину: в некоем бархатном темном пространстве появилась, реально и выпукло, ярко освещенная вся их «Золотая братина» – чаша-матка и вокруг все ее триста пятьдесят детей.
«Вот главное дело вашей жизни».
«Да! Да! Да!..»
«Сервиз этот – ваша смертная плоть и бессмертная душа».
«Да! Да! Да!..»
В это предначертанное свыше время граф Оболин стоял перед сервизом, и правая рука его невольно, сама собой, творила крестное знамение – одно за другим. На глазах Григория Григорьевича «Золотая братина» преображалась. Пунктирные линии всех ее рисунков, и на чаше-матке, и на остальных предметах, ожили, запульсировали огненно-красными точками, которые быстро превращались в струйки – горячая алая кровь струилась по всем артериям сервиза, и он стал настолько божественно красивым, что граф Оболин зажмурил глаза, дабы не ослепнуть от восторга и смятения.
«Я понимаю, понимаю, это ваша кровь, мастера… – лихорадочно думал Григорий Григорьевич. – Виновен! Каюсь! Простите, если можете. Но вы не умрете! Нет… Ведь вы – это „Золотая братина“. Не расплавлю… Сохраню. Потомкам… Прав, прав князь Алексей Иванович Гагарин: не токмо для фамилии своей сохраню, но и для России. И для вас, мастера! А на Высшем суде вместе со Вседержителем и вы будете судить меня… Аминь!»
– …Такова история сервиза «Золотая братина», – закончила свой рассказ экскурсовод. – История его создания, похищения во время революции и возврата на родину. – Девушка помолчала. – Ну а что произошло совсем недавно, полтора месяца назад… Новое похищение сервиза, опять его возвращение в музей. Все это вы знаете из публикаций в газетах и журналах, из передач радио и телевидения.
Тихо было в зале под сводчатым потолком, превратившимся в небо над уральскими далями. Все молчали. Табадзе, Миров, Любин тихо подошли сзади к Никите Васильевичу Дакунину. К нему наклонился Арчил Тимурович, прошептал в ухо:
– Ну, господин Дакунин, вы наконец ответите на наш вопрос?
– Отвечу! Отвечу… – зашептал Никита Васильевич, не поворачиваясь, по-прежнему неотрывно глядя на сервиз под бронированным стеклом. – Да, я убил графа Оболина. По пути в аэропорт. Со своим напарником. Он приехал под видом таксиста. Я укажу место, где мы спрятали труп. Я убил его! – Слова участились, Никита Дакунин говорил захлебываясь: – Потому что… Потому что она наша! Она будет нашей…
Издалека, из вечности, возник еле слышный колокольный перезвон. Издалека… Но выделялся в нем бас могучего колокола. Сорок сороков Москвы? Иван Великий в Кремле на самой высокой колокольне Государства Российского? А подголоски? Со звонниц храма Христа Спасителя? Звонят колокола. Во здравие или за упокой?…
В
