История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
еле заметные в мерцании свечей, двигались полустершиеся картины из ратного быта скифов: сошлись в поединке два всадника с короткими мечами, и лошади встали на дыбы; натянул лук молодой воин – сейчас стрела оторвется от тетивы; обнаженную плененную девушку тянет за связанные руки могучий детина, заросший бородой…
Братина была наполнена вином, к ее «уточке» припадали, покачиваясь, офицеры. Взял в обе руки братину молодой полковник Демин – тот самый, что у стен Катлинского завода докладывал графу Панину о захвате мастеров, подошел, стараясь ступать прямо, к Панину и графу Оболину и, поклонившись, сказал:
– Петр Иванович, отец наш родной, графушка! И вы, ваше сиятельство, Григорий Григорьевич! Не откажите воинству – братина сия венчает нас на боевое товарищество до земли гробовой… Испейте с нами.
Граф Панин осторожно принял братину, отпил из «уточки» (вино по губам и усам потекло), передал братину Григорию Григорьевичу, вытер мокрый рот. Граф Оболин отпил вина, задержал перед собой братину на вытянутых руках, стал пристально рассматривать полустершиеся изображения на ее боках… И в глазах его загорелись восторг и изумление.
– Какое диво дивное… Откуда у тебя, Петр Иванович, чудо сие?
– Еще от деда, – ответил граф Панин. – Из скифского кургана братина вынута.
Задумался граф Григорий Григорьевич Оболин, не выпуская братины из рук, спросил:
– А есть в державе нашей мастера, кои сотворили бы подобную чашу и… сервиз к ней?
Не сразу ответил граф Панин, вприщур, понимающе посмотрел на друга, потом сказал:
– Настырный ты, Григорий Григорьевич… – Помолчал. – Знаю я таких работных людишек. Только, мон ами, далека к ним дорога…
С утра столице моросило, был туман. Фешенебельная Унтер-ден-Линден, центральная улица Берлина, не гасила фонари до одиннадцати часов пополудни. В двух кварталах от Бранденбургских ворот, на углу, собралась порядочная толпа: корреспонденты газет, фоторепортеры, люди в штатском с безразличными, даже вроде бы скучающими лицами, зеваки. Витрины ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» были ярко освещены: сияли золотом и драгоценными камнями женские украшения; привлекали глаз колье, браслеты, броши; под светом ярких электрических ламп демонстрировали совершенство форм сервизы, блюда из серебра, подсвечники; переливались множеством граней алмазы; нарисовала причудливую фигуру нитка крупного жемчуга.
Возле тяжелых наружных дверей на двух полицейских напирала толпа журналистов, норовя проникнуть внутрь магазина. У вторых, внутренних, дверей стоял пожилой портье, молчаливый, вышколенный. Он казался абсолютно невозмутимым. А в самом торговом зале в этот час находилось четыре человека (продавщицы были отпущены): хозяин магазина Арон Нейгольберг, высокий представительный старик на плохо гнущихся ногах, седой, с пейсами; бухгалтер за конторкой, человек лет пятидесяти, с печальным сосредоточенным лицом; секретарша Нейгольберга Линда, молодая женщина лет двадцати шести, блондинка с ярко накрашенными губами бантиком, высокая, худая, нервная; наконец, господин Носке, представитель немецкого Национального банка, юркий лысеющий коротышка с порядочным животиком и проворными руками.
Арон Нейгольберг неторопливо прохаживался по залу, опустив голову. Возможно, его взор проникал через пол, где в чугунном сейфе…
– Приехал, – тихо сообщила Линда, и на ее щеках выступили красные пятна – будто маки расцвели.
Все повернули голову к витрине. Через чисто вымытые стекла было видно, как у дверей магазина остановилась черная легковая машина. Выскочил шофер, с подобострастием распахнул дверцу. Засуетились журналисты, фоторепортеры, коротко заполыхали магниевые вспышки. К дверям неторопливо направлялся Никита Никитович Толмачев, в парадной фрачной паре, элегантную черноту которой подчеркивали белые перчатки, в лакированных ботинках. Если бы сейчас рядом был настоящий граф Алексей Григорьевич Оболин! Сходство Толмачева с ним оказалось бы просто разительным. Только у Никиты Никитовича черты лица были крупнее, резче. Лжеграфа сопровождал переводчик, повадками и крепкой боксерской фигурой больше похожий на телохранителя. Навстречу Никите Никитовичу с протянутой рукой уже шел Арон Нейгольберг, сдержанно-вежливо улыбаясь:
– Здрашствуйте, граф! Вы точны, в Германии точность ценят.
Переводчик перевел, и дальше разговор шел через него, хотя в первую
