История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
– Доброе утро! Чем могу служить?… Господин Штойм? Совершенно верно, у нас… Что? Откуда? Представьте себе, из России!.. Да, да, у себя. Второй этаж, шестой номер. Сразу направо. Пожалуйста! – И «флегматичный бульдог» опять погрузился в дрему.
Забродин поднялся на второй этаж, перед шестым номером (цифра на двери тускло посвечивала медью) остановился, глубоко вздохнул, усмиряя волнение. Энергично постучал. За дверью послышались шаги. «Кого еще черти…» – услышал Забродин встревоженный мужской голос, произнесший эту фразу по-русски. Дверь открылась. Перед Глебом стоял Никита Толмачев – широкоплечий, напряженный, в махровом халате до пола.
– Здравствуйте, господин Штойм, – сказал Забродин по-немецки. – Разрешите?
– Вы ко мне? – Толмачев продолжал стоять в дверях. В его немецкой речи слышался явный русский акцент. – Если вы о вступлении в яхт-клуб… Рановато. Я только оформляю покупку…
«Вперед!» – приказал себе Глеб и сказал по-русски:
– Нет, Никита Никитович, я к вам по другому делу.
Ни один мускул не дрогнул на лице Толмачева. Он по-прежнему несокрушимо стоял в дверях.
– В ваших интересах, Никита Никитович, чтобы мы разговаривали не в коридоре.
Толмачев молча отступил в комнату. Забродин последовал за ним, закрыв за собой дверь. Номер был невелик, но опрятен, два окна задернуты шторами, и на письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. Стол был завален газетами («Знает», – подумал Глеб); подле лампы стояла темная бутылка, рядом – приземистая рюмка из темного стекла, пустая («Пьет»). Было душно, накурено. Во вторую комнату, спальню, дверь оказалась приоткрытой, и Толмачев быстро закрыл ее («Там кто-то есть»).
– С вашего разрешения… – И Забродин сел в кресло у окна, закинув ногу на ногу.
Никита остался стоять у двери в спальню. Затягивалось молчание. Глеб взял со стола ворох газет, стал рыться в них, отыскал вчерашнюю «Дойче беобахтер», положил ее демонстративно сверху, сказал:
– Интересные новости во вчерашних газетах, не так ли, Никита Никитович?
– Кто вы? – спросил Толмачев. Он был спокоен.
– Я адвокат. Доверенное лицо Алексея Григорьевича.
– Ну и…
– Господин Толмачев, – голос Глеба звучал дружески, – единственное, что нам нужно от вас, – это фальшивая купчая. Верните ее нам.
– Кому – нам?
– Графу и мне. Верните купчую, и мы оставим вас в покое, при тридцати пяти миллионах марок…
– А граф получит сервиз, – перебил Толмачев и быстро, пружинисто прошелся по комнате. – Сервиз стоимостью триста миллионов? Ловко!
– Процесс еще надо выиграть, – продолжал Глеб, с тревогой наблюдая за дворецким. Было видно – в нем клокочет ярость. – А вы наглец, Никита Никитович! Ведь вы преступник. Открыть вас властям…
– Мое имя Отто Штойм, – перебил Толмачев и опять стал совершенно спокойным.
«Владеет собой абсолютно», – отметил Глеб.
– Я бывший подданный Российской империи немецкого происхождения, бежавший от большевиков. Не далее как пять дней назад я оформил германское гражданство. Желаете взглянуть на паспорт?
– Желаю.
Никита подошел к письменному столу, из нижнего ящика достал паспорт с кайзеровским гербом на зеленоватом переплете, протянул его Забродину:
– Прошу.
Глеб внимательно изучил документ. Паспорт был в полном порядке.
– Никита! – послышался женский голос за дверью спальни.
Лицо Толмачева окаменело. Он выхватил паспорт из рук Глеба, быстро повернулся, рывком открыл дверь – в короткий миг Забродин увидел две широкие кровати, стоящие рядом. На одной из них, ближней к окну, лежала женщина. Дверь захлопнулась. С минуту, наверно, Глеб Забродин слышал в спальне голоса Никиты и женщины: разговаривали торопливо, перебивая друг друга, но негромко. «Дарья…» – понял Глеб.
Толмачев появился в комнате, быстро затворив дверь в спальню. И снова дворецкий графа Оболина был сдержан, хладнокровен, даже что-то надменно-брезгливое появилось в его лице.
– Что же, господин адвокат, я согласен. Только… Лично вы мне не знакомы. Купчую я передам графу сам. Где он сейчас?
Несколько мгновений Глеб Забродин колебался. Все «за» и «против» стремительно пронеслись в сознании, споря друг с другом. И он произнес:
– Алексей Григорьевич в Женеве.
Граф Оболин томился в неизвестности: двадцать дней он живет в этом уютном, ухоженном городе, окутанном атмосферой устойчивого благополучия, многовековой европейской культуры; в Женеве царит доброжелательство
