История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
Изваяние, статуэтка, в простом деревенском платье. Всю ее завораживающую красоту Алексей Григорьевич в ту первую встречу не увидел, не оценил – он встретил ее взгляд и утонул в двух черных омутах, не в силах вынырнуть из них и не желая этого делать…
– Рекомендации самые хорошие, – говорил между тем Никита Толмачев. – Умна, работяща, послушна…
«Послушна…» – повторил про себя Алексей Григорьевич, не в силах оторвать глаз от юной красавицы. А Дарья тоже открыто смотрела на молодого графа, и во взгляде ее был призыв. Ночью он пришел в ее комнату – дверь была не заперта. «Она ждала меня!» – понял Алексей Григорьевич, встретив в пепельно-голубой нереальности (начинались белые ночи) тонкие руки, протянутые ему навстречу. И граф Алексей Григорьевич Оболин пропал, сгорел на страшном и прекрасном костре, осознавая в неумелых и страстных объятиях, что это не будет легкой интрижкой, дачным приключением, прихотью молодого барина, которая скоро пройдет, легко забудется, развеется папиросным дымом.
Жизнь раздвоилась. Дарья возникала в ней только весной и летом, когда семья графа Оболина переезжала в Ораниенбаум. И надо было таиться, притворяться, исполнять роль любящего мужа и отца, а мысли были заняты только одним: когда, когда они с Дарьей останутся наедине?… Казалось, в семье никто ничего не замечает. Был посвящен в тайны его отношений с Дарьей только дворецкий Толмачев. «Верный Никита», – говорил граф себе.
«Нет, с женой у меня не было счастья, – думал граф. – Не было и до Дарьи. Значит, судьба, Провидение послало мне мою ласточку черноглазую. И вот…» Злые, опустошающие слезы выступили на глазах Алексея Григорьевича.
Каждый год он с нетерпением, торопя время, ждал прихода весны: скорее! Скорее бы в Ораниенбаум, в дом их греховной любви. Из своей деревни Рузово приедет Дарья, его Дарьюшка. Он со временем понял, что эта молодая женщина имеет над ним непонятную, колдовскую власть и, может быть, сама не осознает этого. Ведь, казалось, ничего общего, никакого родства душ, они и разговаривали мало. Только страсть, только испепеляющая близость. Только ли? Граф Оболин не мог разобраться. Да и не хотел. Одно желание властвовало над ним – быть с Дарьей. Всегда. И последние два года горничная Дарья Шишмарева постоянно жила в семье Оболиных – и в Петербурге, и в Ораниенбауме, а летом 1915 года она сопровождала их в поездке на Минеральные Воды, в Кисловодск…
«Господи! Я грешен, признаю… За все готов ответить. Но – потом, за гробом. А сейчас… Сейчас, Господи, верни мне Дарью. Верни, умоляю!..»
В дверь стучали, робко, осторожно. Граф Оболин посмотрел на наручные часы – было три минуты седьмого. Он рывком поднялся с постели, поправил спутанные, слипшиеся от пота волосы. «Спокойно, спокойно», – приказал себе Алексей Григорьевич, стараясь укротить грохочущее сердце. Граф Оболин быстро прошел в гостиную, остановился у письменного стола, выдвинул верхний ящик.
– Войдите! – сказал он, не узнав своего хриплого, севшего голоса.
Граф Оболин повернулся, держа руки за спиной. В проеме открытой двери стоял мальчик-рассыльный в униформе отеля «Империал».
– Вам конверт, мсье.
Алексей Григорьевич задвинул ящик стола, подошел к рассыльному, взял у него конверт из плотной розовой бумаги, порылся в карманах, подал мальчику несколько мелких монет.
– Благодарю, мсье! – Дверь закрылась.
Граф Оболин надорвал пакет – пальцы мелко дрожали, – вынул лист бумаги, развернул его… Он сразу узнал почерк своего дворецкого. Крупными буквами было написано:
«Твое сиятельство! Я знаю тебя насквозь. Небось пистолетик припас? Спрячь подальше. Купчей у меня с собой нет. И о Дарье подумай.
Никита».
Алексей Григорьевич не успел осмыслить прочитанного. В гостиную вошел Никита Никитович Толмачев. В легком бежевом костюме, при галстуке, с новой прической: коротко подстриженные волосы, подбритые виски – вид европейский. Дворецкий был спокоен, лицо замкнуто.
– Добрый вечер, твое сиятельство.
– Мерзавец! Мерзавец! Убью!..
Не помня себя, граф бросился на Толмачева и, получив сокрушительный удар в челюсть, отлетев назад, упал на пол. Он лежал на ковре – униженный, жалкий, плохо соображая: как же так? Что произошло? И что делать?…
– Еще? Или хватит? – спросил сверху Никита.
Из разбитой губы на ковер капнула кровь, расползаясь в черный кружок. Против своего желания, презирая себя и жалея, Алексей Григорьевич шептал:
– Все, все отнял… – Он поднялся, вытер ладонью кровь со рта. – И «Братину»,
