История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
продолжал Решетов. – В связи с изменением политической обстановки Питером одобрена… как сказать… запасная акция с этой вашей «Братиной». А именно: разрешено из средств, которыми располагает наше представительство, если судебный процесс будет срываться, израсходовать тридцать пять миллионов марок…
– Да что же вы молчали! – азартно перебил Глеб Забродин. – Что же вы молчали, дорогой мой Николай Семенович! Мне кажется, этой акцией надо воспользоваться немедленно. Или я не прав?
Воистину этот ноябрьский день был перенасыщен событиями! Еще днем в отеле «Новая Германия» Василий Белкин получил задание: немедленно отправиться к магазину Арона Нейгольберга и вести тайное наблюдение. Может появиться Толмачев. Василий получил полный словесный портрет подопечного. Задача: если лжеграф объявится – следовать за ним по пятам и обнаружить дом, где обосновались они с Дарьей. С двух часов дня Василий Белкин слонялся вокруг заведения Нейгольберга, изучал нарядные витрины магазинов, разглядывал обложки журналов в газетном киоске, обращал внимание на молодых женщин, которых было много в густой толпе на тротуарах Унтер-ден-Линден. Надо сказать, наблюдение вел Василий Белкин вполне профессионально, умело. Как-никак опыт уже появился: Мемель, Берлин, яхт-клубы на озерах. Однако сотрудник Чека Белкин исполнял в этот день порученную работу без особого энтузиазма.
Во-первых, обленился за минувший месяц Василий. Не было у него особых дел, за исключением мелких поручений, которые давал ему Мартин Сарканис, и сводились они главным образом к роли посыльного между отелем «Новая Германия» и дипломатическим и торговым представительствами Советской России. Впрочем, подобных поручений было не так уж много, и был Василий Белкин фактически предоставлен самому себе: долго спал, поздно ложился, прогуливался по вечерним и ночным улицам немецкой столицы, наблюдал жизнь, которая начиналась здесь с первыми зажженными фонарями. Эта жизнь поражала стража пролетарской революции. За этот месяц Вася Белкин раздобрел, появились в нем вальяжность, медлительность. Возможно, от обильной и вкусной пищи, которой Василий Иванович поглощал немало (порой тайком от Мартина Сарканиса). Эту пищу Белкин с классовой ненавистью и внутренним вожделением называл «буржуйской». За царскими одинокими трапезами и во время пребывания в мягкой постели одолевали Василия Ивановича Белкина всякие соблазнительные мысли… В такой обстановке любой разленится и впадет в соблазн.
Во-вторых, в последнее время Василий стал ощущать в себе некую несостоятельность, неполноценность, и виной тому был товарищ Фарзус (по имени и отчеству он никогда не представлялся) – тот самый человек незапоминающейся внешности, в безукоризненном темно-сером костюме-тройке. Он появлялся то в одном советском представительстве, то в другом как раз в то время, когда туда приезжали Сарканис и Белкин. После официальных дел товарищ Фарзус просил чекистов, очень вежливо, остаться для приватной (как он говорил) беседы. Располагались в каком-нибудь кабинете: втроем или один на один – то с Мартином, то с Василием. Да, беседовали – вот только о чем? Хоть убейте! Ничего не мог понять Василий Иванович! Ерунда какая-то… О личном расспрашивал, о том, женат ли. И вдруг: «А какие женщины вам, товарищ Белкин, нравятся?» Во всех разговорах это буржуйское «вы». Уже от одного такого непривычного обращения терялся чекист. А тут еще о бабах… «Это как понять, товарищ Фарзус? Какие нравятся?…» – потел Василий Белкин. «Ладно, – вздыхал товарищ Фарзус. – Ну а вообще: как вам жизнь в Германии?» – «Да как… – набычивал шею Василий Иванович. – Ничего. Жить можно…» – «Это верно, жить можно», – тускло откликался допрашиватель, и видел Белкин, ощущал: теряет к нему всякий интерес товарищ Фарзус. И верно: вскоре совсем отказался он от бесед с Василием, теперь подолгу уединяясь с Мартином Сарканисом. Лишь однажды, придержав Белкина на лестничной площадке (одни они там оказались), сказал ему товарищ Фарзус: «Лапоть ты деревенский, Вася. А туда же…» Брезгливое презрение было в его голосе, и в бесцветных глазах сверкнули бритвочки. Оскорбился Василий Иванович Белкин, ярость в нем заклокотала: «Дать бы тебе, сука, пару раз между бровей…» Потерял молодой чекист покой: «Ровно я зачумленный…»
В-третьих, в вечерних и ночных блужданиях по Берлину стряслось с Василием Белкиным одно невероятное приключение. Забрел он однажды в переулок, где стояли молодые женщины и девушки – и группами, и одиночками. «Все красавицы писаные», – определил Василий. Что к чему – сообразил сразу, не лыком шиты. И решился: «Однова живем, уважаемые граждане!» Выбрал толстушечку лет двадцати, кареглазую, в меховой
