История загадочной реликвии – уникального уральского сервиза «Золотая братина» – и судьба России переплелись так тесно, что не разорвать. Силы Света и Тьмы, вечные христианские ценности любви и добра и дикая, страшная тяга к свободе сплавлены с этим золотом воедино.
Авторы: Минутко Игорь
накидке. Подошел смело («Знай наших!»), рта раскрыть не успел – распахнула перед ним красотка полы накидки. Мама родная! Вся без ничего! И все при ней… Ручкой в сумрачную арку поманила, прошептала: «Десять марок». И в жаркой каморке на скрипучей кровати под звуки патефона за тонкой стеной познал Василий Иванович Белкин такие любовные утехи, о которых в своей смоленской глуши и помыслить не мог. Да и опыт у него в подобных делах был совсем невелик. Так… Вспоминать особо неохота: сивуха, от которой все нутро обжигало, овин, гнилая солома, Машка Дымова, вся в каких-то тряпках, пока доберешься… Да еще руки оттаскивает: «Не балуйся! Не балуйся!» А изо рта луком несет. Тьфу! Пока достигнешь – уж неохота. А тут!.. И самого себя с этой Мартой (Марточкой…) не узнавал Василий Белкин: «Ишь, оказывается, на что я способный!» И что удивительно, Марта от Василия Ивановича тоже голову потеряла: почти в крик, и глаза под лоб закатываются. «Гут! Гут!.. Нох! Нох!..» Стала она принимать Василия через день, даже бесплатно. Обалдел чекист Белкин совсем и, казалось, навсегда. В последнее время думал: «А что! Женюсь на Марточке и тут останусь. Бабу лучше и слаще не найти. От всяких посторонних безобразий отучу, у русского мужика сказ короткий. Языку обучусь, и так много чего уже понимаю. Руки, глаза есть – работа сыщется. А жизнь у германца – разве сравнить с нашей, революционно-пролетарской?» Очень серьезно размышлял Василий Белкин. И еще со злорадством думал: «Вот товарищ Фарзус дулю выкусит. Я ему покажу деревенского лаптя…»
Вот и получается, что хоть и вел Василий Белкин надежное наблюдение за ювелирным магазином и Никиту Толмачева в толпе высматривал, но, обуреваемый страстями и прочими думами о возможной грядущей жизни, был рассеян. И пропустил тот момент, когда среди прохожих на противоположной стороне улицы появился Никита Толмачев, слегка прихрамывающий; остановился, посмотрел на витрины салона, где за толстыми стеклами красовались драгоценные украшения и прочие изделия из золота и серебра, и, перейдя Унтер-ден-Линден на перекрестке, вошел в кафе, расположенное как раз напротив заведения «Арон Нейгольберг и Ко».
Благоволила судьба к Дарье и Никите. Молодая женщина выпрыгнула из вагона экспресса Женева – Берлин вслед за чемоданами, еще на порядочной скорости, – как в омут и преисподнюю, даже плохо соображая, что делает. Гипноз, сон странный… Однако все обошлось. Хоть и кубарем покатилась под откос – ни одного ушиба, упаси бог, перелома, только платье порвалось, за кусты цепляясь. А вот от Никиты Никитовича удача отвернулась: хотя и прыгнул удачно, сноровисто, да и поезд двигался уже совсем тихо, но попала левая нога на камень, оступился, вроде бы хрустнуло что-то. Боль острая – тут же опухоль поползла. Отыскал Дарью уже на рассвете. Еле добрели до крохотного уютного городка, который еще крепко спал, только утренние петухи перекликались. А дальше опять везение: женщина, которую встретили у водозаборной колонки, отвела к дому доктора. Им оказался молодой человек с черной бородкой и в очках. Без лишних слов осмотрел ногу, повертел ступню вправо-влево, резко дернул – полыхнула боль, да такая, что Толмачев вскрикнул.
– Порядок, – сказал доктор. – Пустяковый вывих.
Сделал тугую перевязку, от платы отказался. А вот хозяин легковой машины, которого удалось разыскать, за доставку в Берлин (сто восемьдесят километров) заломил дикую цену, но Никита Никитович не торговался: спешил.
В немецкую столицу прибыли к четырем часам, остановились в неприметном, грязном отеле, недалеко от товарного вокзала. Наскоро поев и умывшись, заперев Дарью в номере, Никита Никитович на извозчике (такси не попалось) прикатил на Унтер-ден-Линден и вышел недалеко от Бранденбургских ворот. В кафе он выбрал свободный столик у окна, из которого был виден весь магазин Арона Нейгольберга.
В начале седьмого оба со своих наблюдательных пунктов: Толмачев – из окна кафе, Белкин – стоя в скучающей позе у афишной тумбы – увидели одно и то же. У дверей ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» остановилось такси, и из машины вышли граф Оболин, Любин и Забродин. Расплачивался за проезд Забродин. Отдавая деньги, что-то сказал таксисту. Тот кивнул. Машина осталась стоять недалеко от дверей ювелирного магазина.
«Понятно. Ждать будет». Никита Толмачев положил возле тарелки, на которой от сосисок и тушеной капусты уже ничего не осталось, несколько марок, допил пиво и, похоже, не торопясь, поднялся из-за стола, направился к выходу. Выйдя на улицу, он постоял в толпе, лениво оглядываясь по сторонам, увидел в перспективе Унтер-ден-Линден черную машину такси, поднял руку. Такси остановилось возле Толмачева. Никита Никитович сел рядом с водителем,
