Новый роман воронежского писателя Валерия Барабашова посвящен проблемам, волнующим сейчас все наше общество, — борьбе с организованной преступностью. Действие его развивается в наши дни в одном из городов средней России. Роман отличается острым, динамичным сюжетом, здесь есть все присущие детективному жанру слагаемые — убийства, погони, угон самолета и т. д. Действующие лица — сотрудники КГБ, военнослужащие, работники местного завода «Электрон», а также преступные элементы. Действие романа разворачивается на фоне сложной внутриполитической и экономической обстановки в стране.
Авторы: Барабашов Валерий Михайлович
— Само время говорит за меня, политическая ситуация. Я просто… сформулировал то, что у всех давно на языке.
— Прощай горизонт, который все время отодвигался-а-а! — хмельно завопил Фриновский, и новый взрыв хохота, звяканья бокалов, дружных хлопков заглушил даже бухающий железным ритмом магнитофон.
«Пусть поорут, пусть, — размягченно думал Гонтарь, прикидывая, что и как говорить дальше. — И пусть как следует напьются».
Он бросил радушно-хозяйское Басалаеву: «Боря, у гостей рюмки пусты, нехорошо». И тот, мотая бородой, стал заново наполнять посудинки.
— Товарищи! Товарищи!— пьяненькая Нинка требовала тишины. — Я хочу сказать…
— Товарищи кончились! — перебил ее Боб. — Сказано же: господа!
Нинка изумленно открыла рот, глянула на сидящую рядом с нею Светлану.
— Так… а мы? Как же?
— И вы, милочка, госпожа, — уронил Гонтарь. — А это вот ваш господин, насколько я понимаю, — и он вилкой показал на согласно кивающего Фриновского. — Вы — госпожа своей… гм-гм… ценности.
— Ха-ха-ха… Браво, Михаил Борисович!
— Господа и товарищи! — не сдавалась Нинка. — Я хочу сказать, что вы спешите… Отказываться от светлого идеала…
— Штрафную ей, Боря! — смеясь, велел Гонтарь. — За ненужную комсомольскую агитацию. У девочки в мозгах несварение. Надо помочь. Олежек, поухаживай за своей пассией.
Общими усилиями Нинку заставили выпить, она трясла головой, слепо шарила по столу, ища чего-нибудь кислого, нейтрализующего горечь во рту, хватала все подряд, и это смешило всех, забавляло.
Встал с полным фужером вина Фриновский. Явно подражая Гонтарю, манерничая, напустил на побагровевшее лицо трагическую гримасу.
— Господа! Михаил Борисович! Мы, молодые, всецело, я повторяю это слово — «все-це-ло!» — поддерживаем ваше предложение по поводу прощания с обанкротившимся марксистским учением. Ничего путного мы от него не получили. Но при всем при том коммунизм имеет одну притягательную в народе идею — это общее одеяло!…
— Ха-ха-ха!… Го-го-го!… Молодец, Олежек!
— Это очень экономно! И удобно.
— …Вот от этой идеи мы не будем отказываться!— закончил Фриновский.
— Друзья мои! Никто вас в обратном в моем доме разубеждать не собирается. Так, Мариша? — спросил Гонтарь жену, и та лишь развела руками — какие могут быть сомнения?!— У меня здесь как раз такое, еще бабушкино, одеяло — большое, из лоскутов. Все гости под ним поместятся. Господа! — продолжал наступление Гонтарь. — Когда с кем-нибудь или с чем-нибудь прощаются, то говорят напутственные слова, так сказать, на посошок. И я на правах хозяина… Боря, потише, пожалуйста!… Так вот, я на правах хозяина прошу такие слова произнести. Борис, тебе начинать.
Боб поднялся, огладил бороду, прочистил кашлем горло. Сказал, рубанув рукой:
— Чтоб больше он никогда из-за горизонта не показывался. Вот. За это и прошу выпить.
— Молодец. Коротко и ясно, — похвалил Гонтарь, одобрительно глядя, как пьет Басалаев. — А что скажет нам представитель славных Вооруженных Сил страны? — Михаил Борисович требовательно, но в то же время с улыбкой смотрел на Анатолия Рябченко. — Ну, Толик?
— Я? Да? — Рябченко растерянно оглядывал застолье — общее внимание его смутило. Он поднялся над столом — в белой рубашке с распахнутым воротом, как-то странно суетящимися руками. Анатолий беспомощно глянул на жену — что говорить-то? зачем?!
— Да ты скажи, что думаешь, Толя, — мягко улыбнулась Валентина. — Об армии что-нибудь скажи.
Рябченко постоял, подергал головой, поискал слова.
— Что я могу сказать, товарищи… то есть, простите, господа. Ленин и другие ученые люди… Гм. Ученые они, конечно, все запутали, прапорщику тут не разобраться…
— Без бутылки не разобраться, генерал! — намеренно серьезно, по-шутовски кинул реплику Гонтарь, и это всем понравилось, все засмеялись, захлопали. А Боб тут же преподнес Анатолию фужер, полный вина, Рябченко хлебнул, осмелел.
— Я скажу, что армия… — он вытер губы ладонью, досадливо глянул на капли вина, пролившиеся на белую рубашку, но Валентина взглядом успокоила его.— Так вот, армия, она есть народная защитница и против народа никогда не пойдет! — выпалил он как на политзанятиях.
— Толя! Молодец! Ура! Дай я тебя расцелую! — Боб полез к Рябченко с объятиями. Они выпили на брудершафт, и Рябченко отвалился в кресле — вымученный, мокрый, — трудное, оказывается, ораторское искусство. Это тебе не патроны считать.
— Та-ак, хорошо, — Гонтарь потирал руки. — Девочки, ваша очередь. Ну, кто первая? Света? Или ты, Ниночка?
Нинка шустро вскочила, затараторила:
— Товарищи. И вы, господин Михаил Борисович! Зачем же мы так, а? Дедушку
