Золотая паутина

— Я слышал, он в командировку собирается. Может, тогда…
Неопределенность эта Гонтаря не устраивала.
— Толя, — сказал он ласково. — Ты мне воду не мути. Даю тебе сроку месяц. Понял?
— Понял, — Рябченко повесил голову.
Они докурили, поговорили о том о сем, вернулись в дом. Гонтарь заметил, что сосед его, Николай, слоняется у себя по двору, поглядывает в их сторону.
«Вылакал полбутылки, и все ему мало», — с неприязнью подумал Михаил Борисович.
В «гостиной» хохотали: красотка Линда вытворяла такое, что у нормального трезвого человека это вызвало бы лишь чувство отвращения, но трезвых уже не было. Анатолий, вернувшись с веранды, налил себе полный фужер водки, выпил. Сидел оглушенный, отбивался от Валентины бранными, злыми словами, и она обиделась, пересела в другое кресло.
Кассета кончилась, молодежь пожелала смотреть и «Рэмбо», а Гонтарь позвал Долматову:
— Валюша, можно вас на пару слов?
Она поднялась, пошла за ним наверх, на второй этаж, где у Михаила Борисовича с Мариной были две комнаты: что-то вроде кабинета и небольшая уютная спаленка.
Они сели в кабинете в удобные мягкие кресла, под зажженным уже торшером. Гонтарь предложил выпить коньяку, Валентина равнодушно пожала плечами — давайте выпьем.
Заглянула к ним Марина, спросила, не принести ли им кофе, только что сварила, и Михаил Борисович кивнул — неси.
— Валюша, — вкрадчиво заговорил он. — Меня, честно говоря, мучает совесть. Чувствую, что нам надо поговорить, причем поговорить предельно откровенно, честно.
Валентина, сдерживая невольную улыбку, смотрела, как по его лысине гуляют блики света. Это ее занимало и веселило. Вспомнила анекдот про лысых мужиков: если только спереди лысый, то, значит, умный, если лысина сзади — гуляет от жены, а если лысый спереди и сзади — значит, гуляет с умом.
Она не сдержалась, прыснула.
— Михаил Борисович, а вы от жены гуляете? — неожиданно для себя спросила она.
Он понял ее настроение.
— Ну, если только с вами погулять, Валюша, — и взял ее за руку.
— Да я это так просто, извините, — она высвободила руку, села поудобнее, ждала разговора. Не за тем же он ее сюда звал — при жене! — чтобы в глаза заглядывать.
— Валюша, возможно, вы наш союз считаете насильственным…
— Да, — коротко сказала она.
— Вот, я так себе это и представлял! — он всплеснул руками. — Потому и решил переговорить с вами с глазу на глаз. Понимаете, тут надо расставить точки над «i». Честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы вы жили с такой мыслью и ощущением несправедливости, что ли, и обиды. Деловые фирмы создаются по-всякому. Да, парни мои применили известную долю насилия, но мера эта вынужденная. Мы ведь предлагали вам все решить по-хорошему, сразу брали на себя довольно хлопотные и небезопасные обязанности по сбыту презренного металла… — Гонтарь пригубил коньяка, пожевал лимон. Лицо его скривилось.
— Платите вы мало, Михаил Борисович, — сказала Долматова. — Мы без вас больше имели.
— Может быть, Валюша, может быть! — охотно согласился он. — Но как имели? Как жили? В напряжении, с опаской, с оглядкой. А теперь и горя не знаете. Одна забота — вынести с завода мешочек-другой отходов. Сейчас наше предприятие надежно и продуманно организовано. У каждого свои четкие функции, каждый отвечает за свой участок работы. И меня, если говорить откровенно, очень обижает термин, придуманный коммунистическими властями, — «организованная преступность». Бизнес! Какая, черт возьми, «преступность»!
— Воруем вместе, чего тут тень на плетень наводпть, Михаил Борисович? — Валентина сунула в рот конфету, смотрела, как вьется вокруг яркого торшера мотылек: вот глупый, летит на свет, к людям, не знает, что может сгореть, погибнуть в один миг, стоит только прикоснуться ему к горячей, обжигающей даже руку человека лампочке.
— Вы берете законно вам принадлежащее, Валюша. Я уже говорил это вашему супругу, Анатолию. Но все равно не устану это повторять, это очень важно, принципиально. В нашем обществе царит несправедливость и незаконное распределение благ и материальных ценностей, вы должны это хорошо себе представлять. И идет это от коммунистов, от тех самых людей, которые нас с вами нагло называют «организованными преступниками». А кто же, в таком случае, они сами? У них-то организация будь здоров!
— Ну, допустим, — неуверенно проговорила Валентина. (Мотылек все-таки допорхался у лампочки, упал прямо к ней на колени мертвый.) — Что дальше?
— А дальше вот что: народ сам регулирует распределение, берет то, что ему принадлежит по высшему праву справедливости. Речь, разумеется, идет о формах этого распределения. С точки зрения государства,