Золото на крови

не можем, — пробурчал белорус.
— Пессимист ты, Паша. А я вот, кажется, нашел тропу наших рогачей. Видишь?
Он указал на какой-то округлый камешек у самых моих ног. Я машинально поднял его, повертел в руках, а потом резко выбросил и с отвращением вытер руки о фуфайку.
— Это же… дерьмо ихнее! — с возмущением сказал я.
— Ну конечно, типичный бараний помет. Тебя никто не просил брать его в руки, тем более пробовать на язык, — ехидно ухмыльнулся лейтенант. — Так вот, это говорит о том, что они только что прошли здесь.
— Где — здесь? — скептически указал я себе под ноги.
— Да, именно здесь.
— Ну хорошо, мы тоже здесь пойдем, — ухмыльнулся я. — Вот только копыта себе отрастим как у них. Павло вон растоптал себе ножку, не то что как у барана, уже как у сохатого.
Белорус только покосился на меня. По его тоскливым глазам я понял, что моя шутка показалась ему неудачной.
Нашу затянувшуюся глупую перепалку прервал дождь. Природа грозилась им с утра, сгустив тучи до негритянской черноты.
— Час от часу не легче! — воскликнул Андрей, подхватил рюкзак и двинулся вперед, вдоль гребня хребта по крохотному, едва заметному выступу. — Пошли!
Что нам оставалось делать? Не торчать же пугалами на семи ветрах и под дождем в этих проклятых Богом горах до скончания века.
С тропинкой Андрей все-таки угадал. Она вилась по самому гребню хребта. Для наших рогатых проводников она, может, и казалась Невским проспектом, а для нас с Павлом являлась истинным испытанием. Андрей как ни в чем не бывало топал впереди, ступая аккуратно и ровно. Мы же с Павлом предпочли способ передвижения, более близкий к бараньему, то есть на четвереньках. Ну не могу я подняться на ноги, когда подо мной километр глубины и с одной стороны видна Япония, а с другой кремлевские звезды! Говорят, нельзя смотреть вниз, а как же не смотреть, если надо куда-то поставить ногу?!
Сзади я слышал пыхтение белоруса, и уже по одному его дыханию понимал, что он в таком же, как и я, положении. Пройдя метров сто, Андрей остановился, обернулся и, увидев наше «четвероногое» положение, как-то странно хрюкнул. В глазах его мелькнула искра смеха, но он сдержался, медленно повернулся и пошел дальше. Честное слово, я до сих пор поражаюсь его выдержке. Я бы на его месте ржал бы до тех пор, пока не свалился бы вниз.
Эти пятьсот метров до конца природного «паруса» мы преодолевали часа два. Уже виден был пологий и затяжной спуск. Андрей стоял, дожидаясь нас метрах в десяти впереди, мы же брели по другой стороне гребня, правда, уже не по бараньи, а на своих двоих.
— Ну как дела, барашки мои? Почти… — фраза лейтенанта осталась незаконченной, сам он внезапно исчез. Я даже не сообразил, что произошло, и, к моему стыду, Павел отреагировал гораздо быстрей. Он откинулся всем телом назад, вцепился в веревку и сдержал резкий толчок, передавшийся по ней, и чуть не выдернувший меня на другую сторону гребня. Лишь теперь я понял все, изо всех сил вцепился в веревку и потянул ее назад. А из-за гребня донесся грохот обвала.
Дождавшись конца камнепада и убедившись, что Андрей, висевший по ту сторону гребня, перестал раскачиваться, а значит, уцепился за склон, мы с Павлом переглянулись и осторожно принялись выбирать веревку. Весил лейтенант весьма солидно, тем более с рюкзаком и карабином. Почему-то в тот момент я боялся, что острый гребень хребта перережет веревку. Мы изрядно вспотели, заныли от нагрузки руки, когда наконец над гребнем показалось лицо Андрея. С трудом закинув ногу, лейтенант перебрался к нам на площадку и рухнул вниз лицом.
Из нас с Павлом словно кто-то выпустил пар. Не было ни сил, ни желания не то что идти вперед, а даже двигаться. Белорус поступил просто: развязал рюкзак, достал три банки тушенки и ножом вспорол им крышки. Андрей сначала есть не хотел, чувствовалось, что он еще не отошел от падения, но глядя на нас, также начал ковырять ложкой желтоватый говяжий жир. А Павел что-то ударился в мечты.
— Эх, сейчас бы горбушку черного хлеба, чуть подсохшую, да посыпать ее солью и с молочком.
Я чуть не подавился собственным языком. О хлебе мечтал каждый из нас. Последний раз мы ели его за два дня до расстрела бригады, у Чигры получался бесподобный хлеб, не очень пышный, но вкусный. С этого дня прошло почти три недели. Нам уже снились самые обычные булки: пышные, теплые, с хрустящей корочкой. Разговоры об этом шли только первые дни, потом они стали для нас запретной темой. Ни к чему хорошему это не вело, сведенные скулы, журчание в желудке да величайшая досада. А тут белорус вдруг рисует такие картины! Я все это сразу представил: коричневую подсохшую корочку, крупинки соли на ней и белоснежное молоко, наливаемое непременно из крынки в большую