Золото на крови

и стало видно, что Снежка, ставшая от пыли и крови серой, сжимает горло бьющейся в агонии овчарки. У той еще дергались лапы, текла из горла и открытой пасти кровь, а Иван уже уцепился за ошейник лайки и начал оттаскивать ее от поверженной немки.
— Снежка, хорош, фу! Хватит с нее!
— Она не бешеная? — спросил Павел, очевидно, пораженный поведением овчарки. Я тоже не встречал столь неукротимых собак.
— Не знаю, — озаботился и Иван, потом склонился над собакой, повернул ошейник и прочел:
— ИТК-42. «Найда». Ах вот в чем дело!
— Надо уходить, — прервал его Андрей, и Жереба быстрым шагом повел за собой нашу небольшую колонну. Последним теперь шел Андрей, все оглядывающийся назад.
Свою догадку Иван высказал на первом привале:
— Видел я таких собак у нас в зоне. Лес валили, кругом тайга, частенько находились придурки, желающие малины на свободе пожевать. Вот на таких собак и натаскивали. Редко кто от них уходил. Собаку пустят, а она уже сама потом приходит и ведет конвой к покойничку.
— Вань, а ты за что сидел? — спросил Андрей.
— Да из-за баб, — Жереба улыбнулся своей щербатой улыбкой. — Кличку мне как раз за это дали. А что делать, если они мне сами проходу не дают? Я еще молодой был, дурак. Одна там у нас была, замужняя, прорва, поманит, я и бегу. Пару раз бить пытались, да куда там, я всю толпу раскидывал. Ну, а потом один с ружьем прибежал, мудак! Кричит, убью, а у самого руки трясутся. Пальнуть успел, да я увернулся, а потом ружье вырвал, да накостылял ему!
— Ружьем! — ахнул Павел.
Иван повернулся к нему, ощерился в снисходительной улыбке.
— Да ты что. Если б ружьем, я бы до сих пор сидел. Рукой. Но ему мало не показалось. Главное, — он стукнул себя кулаком в грудь. — В меня же стрелял, и мне же пять лет дали! Представляешь?!
— А тот-то выжил? — поинтересовался я.
— Выжил, но как узнал, что я освобождаюсь, собрал манатки, бабу эту свою, прорву ненасытную, прихватил и слинял куда-то.
— Так ты не пять сидел?
— Нет, три. Я ж им за всю бригаду норму делал, досрочно освободили.
— А тебе вообще-то сколько лет? — поинтересовался Павел.
— Тридцать один. А загремел я в восемнадцать. Глупый был. Теперь меня к женатой бабе калачом не заманишь. На мой век в моей деревне вдов и разведенок хватит. Ну пошли, отдохнули немного, хватит.
В тот день Жереба нас просто загнал. У меня и сейчас перед глазами его гибкая, пружинистая походка. Когда он шел, не верилось, что в его рюкзаке вообще что-то есть, казалось, что он пустой. Голову Иван держал прямо, никогда не сутулился, умудрялся замечать и то, что творилось впереди, и коварный валежник у себя под ногами. При этом он никогда не пользовался посохом. Жереба не поскальзывался даже на самом крутом и мокром склоне. Поняв, что мы отстаем, частенько застревая в гуще веток поваленных деревьев, он вытащил из петли на боку свой громадный мясницкий топор с необычно длинной рукоятью и начал буквально прорубать нам дорогу.
На следующем привале я задал Ивану вопрос, мучивший меня добрых полдня.
— Слушай, а что вы с тем беглым сделали, ну… у которого нога была в рюкзаке?
Иван снова засмеялся.
— А что с ним? Чикаться, что ли? В расход его пустили. Это ведь уже не человек, любой зверь лучше его. У нас из шестерых пятеро зону топтали. Так что приговорили и прямо там хлопнули. Закон тайги.
— Как это закон тайги? — не понял Андрей.
— А так это. Не делай человеку зла, и тебе не сделают. Если в тайгу приезжают или на лодке приплывают, то никогда ни машину, ни лодку не закрывают. Не тронет никто.
— Ну, а если кто-нибудь все-таки решится? — упрямо допытывался Андрей.
Жереба улыбнулся.
— У нас без ружья не ходят. И если что такое увидят — то тут уж хозяин и прокурор, и судья.
— И что, бывали случаи? — спросил я.
— Ну, а как же. Сейчас городские везде шныряют. Понакупили техники, лодок. Частенько у них руки чешутся при виде чужой лодки. То бензин сольют, самый большой дефицит в тайге, то просто напакостят. А тут хозяева возвращаются, ну и все.
— А милиция что?
— А что милиция?! Ты сначала найди его, — Иван повернулся ко мне. — Вовремя ты свой вопрос задал. Покажу я вам его.
И он снова впрягся в свой невероятный рюкзак. Мы сначала не поняли, про что он говорил, пообещав показать это нечто. Но часа через два он притормозил около громадного кедра, расщепленного молнией. Половина дерева высохла, а половина еще упрямо цеплялась за жизнь.
— Тут где-то, — пробормотал он, раздвигая ногами траву. — А, вот. Эк его мало осталось! А ведь всего два года прошло.
Подойдя поближе, мы увидели в высокой траве обглоданный зверями, дождями и временем человеческий череп.