Золото на крови

неоднократно, но все-таки баня была вне конкуренции. Она у деда оказалась почти такой же, как и у нас в бригаде: очаг из камней, да большой казан с водой на треноге. Я впервые за много дней действительно отогрелся. Не только легкие, но и все тело жадно поглощало огненный жар. После каждого вылитого на раскаленные камни ковшика тугая горячая волна проносилась по всей бане, тычась в закопченные бревна и заставляя нас сгибаться до самого пола и орать, когда она все-таки доставала своим пылающим наждаком наши спины. Березовые веники трещали в руках мужиков, два из них мы свели до голиков — пучка голых березовых веток, годных уже только на растопку. В этот раз и я не уступал своим друзьям, им даже приходилось первыми выскакивать на улицу, чтобы сбить жар и успокоить загнанное сердце.
Для полного расставания с любимой грязью старик расщедрился на кусок хозяйственного мыла.
Выползли мы из бани уже поздно ночью, распаренные и обессиленные. Меня шатало как матроса во время шторма, да и другие были не лучше. Чуть отдышавшись, мы натянули белье, что получше, и побрели в дом.
С порога в лицо мне ударило тепло. Дед колдовал около русской печи. Пламя придавало его лицу красноватый оттенок бога огня.
— Намылись? С легким паром. Присаживайтесь пока, сейчас ужинать будем.
Мы расселись за столом, и я поразился, как тускло освещалась наша хижина. Толстая лучина горела на странном приспособлении из кованого железа, укрепленного на стене. На столе стояли две восковых свечи явно самодельного изготовления.
На этот раз главным блюдом на столе отшельника оказалась та же самая картошка, только с мясом, причем мяса в нем оказалось едва ли не больше картошки.
— С оленинкой, — отрекомендовал это свое произведение дед Игнат. Мы с жадностью набросились на еду. Старик ушел в сени и вернулся с большой литровой бутылью мутной жидкости. Я сразу понял, что это и есть знаменитая самогонка на меду, про которую Жереба вздыхал всю дорогу.
— Помянем Ивана. Рано он… — слово свое Игнат не закончил, только махнул рукой.
Никогда не думал, что самогон может быть таким крепким. Он обжег мне глотку не хуже спирта. Мы все трое начали лихорадочно искать, чем загасить этот огонь. Андрей и я кинулись к деревянному ведру с водой, хитрый Павел жевал моченую бруснику, а дед с усмешкой на губах хрумкал нарезанную ломтями редьку.
— Это ж надо, какая горэлка, — выдохнул Павел, вытирая с глаз слезу.
Хмель ударил мне в голову чуть ли не сразу, мир слегка дрогнул и поплыл куда-то в сторону. Я приложил немало усилий, чтобы вернуть его на место и с третьей попытки выловить очередной кусок нежнейшего мяса.
— Я завтра пойду на место гибели Ивана, — объявил дед.
«Не доверяет все-таки нам старик», — невольно подумал я.
— Давайте и я пойду с вами, — предложил Андрей, — все-таки одному опасно.
— Да нет, отдыхайте, я с Чарой пойду. Она у меня, правда, уже старовата да подслеповата стала, и нюх не тот. Но медведя еще учует. А там уж я его возьму.
— А вы давно здесь живете? — осторожно спросил Андрей. Я не был уверен, что этот суровый старик снизойдет до разговора с нами. Но тот заговорил неожиданно охотно:
— Да почитай уже двадцать три года на этом месте. А всего уже тридцать четвертый год как живу один в тайге.
— И вам не скучно одному? — воскликнул я. Старик как раз разливал по кружкам свое огненное зелье, и с усмешкой посмотрел на меня.
— Нет, не скучно. Мне людишки, знаешь, как надоели? Во! — он провел ребром ладони по горлу. — Двадцать лет как скотину держали, в одном бараке. Во как наобщался, выше головы.
Самогон, похоже, пронял и его. Лицо раскраснелось, глаза заблестели. Увидев, что я его толком не понимаю, второй огненный залп лишил меня возможности доходить до сути даже простых вещей, дед Игнат пояснил:
— Сидел я, почитай, двадцать лет. За собственный язык оттрубил четыре пятилетки. Как-то после работы, а я на леспромхозе тогда пырял, выпивали. Тут по радио забалакали о очередном процессе над этими, троцкистами, что ли. Ну я и брякнул: вот они, то герои революции, совесть партии, а то говно собачье и изменники. Ничего, дескать, не понять. Ну меня и просветили, в ту же ночью забрали. Десять лет лес валил чуть севернее родного дома. В сорок седьмом было выпустили, я обрадовался, дубина, загулял. А они через месяц обратно меня, к топору и на просеку. В пятьдесят седьмом уж окончательно выпустили, а только я им уже не поверил, топор в руки и в тайгу. И так вот втянулся. И тяжело порой, а все равно обратно не хочу.
Он замолчал, мы выпили еще, разговор пошел про перевалы, погоду, но я уже ничего не понимал. Видел только, как Лейтенант вытащил карту, расстелил ее на столе. Почему-то она превратилась в покачивающуюся