Золотые врата. Трилогия

ктото садится на иглу, а эти ударились в религию. Это лучше, чем дурманить сознание и травить организм, но ладно бы в свою, родную, православную религию кинулись, так нет, экзотику подавай. Чтото не так в православной церкви, если дети поют с чужого голоса. Красиво поют, но…
– Хари Кришна, харихари…
Судя по звукам, кришнаиты удалились по Старому Арбату, звон тарелок еще всплывал в гомоне голосов, в шарканье ног, словно хотел чтото напомнить Корсакову.
Кто– то, звеня кандалами, метался в бреду, простудившись в дороге, ктото тянул заунывную мелодию. За зарешеченным окном проплывали заснеженные поля, голые деревья. Воздух в тюремной повозке на полозьях был холодным и смрадным –людей набили, как огурцы в бочку. Показались заметенные по крышу избы, забрехали собаки. Повозка свернула и остановилась. Корсаков припал к окну, стараясь разглядеть, заезжий это двор, куда свернули, чтобы конвой мог промочить горло, погреться чайком, или уже пересыльная тюрьма. Начальственный голос, поминая через слово бога и черта, приказал выводить арестантов. Похоже, пересылка.
Загремел замок, дверь распахнулась, впуская в протухшую атмосферу повозки свежий морозный воздух.
– Фуу, черт! Дух такой, что помереть можно. Выходи, мать твою туды!
– Веди их во двор, расковать и по камерам.
Корсаков спрыгнул на снег, щурясь от белизны посмотрел вокруг.
– Этого в первую очередь, – офицер ткнул в него пальцем, солдат подтолкнул в спину.
Через распахнутые ворота Корсакова ввели во двор, огороженный от деревенской улицы частоколом. Кузнец привычно сбил кандалы. Корсаков выпрямился, ощущая забытую легкость в руках.
– Нука, иди сюда, морда каторжная, – офицер поманил его пальцем.
Они отошли к частоколу.
– Прошу прощения, господин полковник, – глядя в сторону сказал офицер, – в присутствии нижних чинов вынужден обращаться к вам исключительно в таком тоне.
– Ничего, поручик, мне следует к этому привыкать.
– Я выделил вам отдельную комнату…
– Право, не следовало бы утруждаться.
– Полагаю, следовало, – не согласился офицер, – вас проводят. К сожалению, в вашем распоряжении только час – приказано на этапах не задерживаться.
– Благодарю вас, поручик.
– Не стоит благодарности. Это все, что я могу для вас сделать.
Поручик подозвал солдата, Корсаков заложил руки за спину. Конвойный провел его в стоящую отдельно от общего барака избу, распахнул дверь и, неожиданно подмигнув, указал направо.
– Вам сюда, ваше благородие.
Нашарив в полутьме сеней дверь, Корсаков толкнул ее. Внутри было жарко натоплено, пахло, как в обычной деревенской избе – кислой капустой, подмокшей шерстью. В свое время Корсаков квартировал в походах в крестьянских избах и этот запах напомнил ему былое. Однако сейчас он уловил совершенно неуместные здесь ароматы и нерешительно остановился. После яркого зимнего дня глаза не сразу привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся через маленькие окошки. Простой стол из струганных досок, сундук под окном. Единственное, что было чуждо крестьянской избе – походная офицерская кровать, придвинутая к стене.
С лавки возле печки ктото поднялся ему навстречу, он прищурился, пытаясь разобрать кто это и почувствовал, как кровь бросилась в голову. Это лицо, эти полуразвившиеся светлые локоны, дрожащие губы…
– Анна… – только и смог вымолвить он.
Руки, губы, зеленые заплаканные глаза… тонкие плечи… забытье, как омут… прерывистое дыхание, словно они вынырнули на поверхность только для того, чтобы глотнуть воздуха и вновь погрузиться друг в друга. Час… только один час.
Стук в окно и голос поручика.
– Пора, господин полковник.
Она припала к его груди, он почувствовал ее слезы.
– Я не отпущу тебя, не отпущу…
Шаг, другой. Он словно ощущает, как рвется связывающая их нить. Сдавленные рыданья за спиной.
– Прощай, сердце мое…
– …и спит на рабочем месте, только что не храпит. И морда разбита.
Корсаков приподнял шляпу, сощурился, пытаясь со сна разглядеть, кто перед ним. Напротив, присев на корточки, глумливо скалился обрюзгший, с заплывшими свиными глазками Евгений Жуковицкий – менеджер от искусства, как он себя называл.
– И ты, Жук… – пробормотал Корсаков, потягиваясь. – Если с утра не заладится, так и весь день насмарку, а если тебя с утра встретишь, считай, вся неделя пропала.
– Ладно, может, ято тебе и нужен, – усмехнулся Жуковицкий, – старый добрый Жучила.
– Сказки об отборе картин на аукцион «Сотби» будешь рассказывать тем, кто помоложе.
Евгений Жуковицкий, по прозвищу Жук, всю жизнь крутился вокруг художников, оказывая мелкие услуги, чаще фарцовочного