Золотые врата. Трилогия

а иллюзия – мозг не отдыхает, а продолжает работать, причем работать вхолостую. Могут, конечно, родиться необычные сюжеты, но если их воплотить на холсте – сам рад не будешь. Такое уже не раз бывало и лучше уж не спать совсем, тем более, что особых усилий для этого прилагать не нужно.
Корсаков достал эскизы к портрету Анюты. Картина получилась не сразу – он пробовал менять ракурс, склонял милую головку девушки к плечу, добавлял украшения, пытался менять освещение лица. Вот окончательный вариант того, что он перенес на холст.
Карандаш придавал рисунку некое очарование, незаконченность, иллюзию приостановленного движения. Казалось, девушка на портрете вотвот несмело улыбнется, а может, дрогнут ресницы, глаза наполнятся влагой и она отвернется, чтобы скрыть слезы. Жаль, что карандашный рисунок недолговечен – чешуйки грифеля осыплются с бумаги, и образ потускнеет, как бы подернувшись дымкой времени. Постепенно сотрутся детали и останется лишь контур, силуэт, похожий на воспоминание о дорогом человеке, ушедшем навсегда.
Игорь отложил эскиз. Чтото слишком часто он думает об этой девчонке. Такое впечатление, что она не случайно возникла в его жизни и ее появление было предопределено. Впрочем, бред, обычный бред. Желание перемен, тягостность существования заставляет выдумывать всяческие глупости. Нет никакой девушки, предназначенной ему, есть обычная избалованная девица, привыкшая брать, ничего не давая взамен и глядящая на мир из окна папиного лимузина. Небольшое приключение – перепихнулась с представителем околобогемной тусовки, с вольным художником. Ну так пусть этот художник и дальше вольно гуляет. Если папа позволит. А не позволит – найдем другого!
Разозлившись то ли на себя, то ли на Анюту с Владиком, Корсаков собрал эскизы стопкой, взвесил ее на руке и запустил по комнате, как листовки в толпу.
– Игорек, ты не спишь? – ктото постучал в наружную дверь, хотя Игорь оставил ее открытой – замок чинить было лень, а батареями заваливать – вообще людей смешить.
– Не сплю, – отозвался Корсаков, – заходи, Трофимыч.
Оглядев валявшиеся эскизы, Трофимыч осторожно прошел в комнату и, потоптавшись, присел возле матраса на корточки.
– Слышь, Игорек, тут халтурку подкинули. В соседнем особняке стены на втором этаже поломать. Обещали утром оплатить, как сказали: «по факту». Особняк какаято контора купила, очередная «шарашмонтаж». Будут ремонт делать под офис, а может, под магазин. Намедни менты там облаву провели – всех, кто ночевал, выгнали. Особняк пустой стоит. Ты как, подработать не желаешь?
Игорь подумал. Ночевать в пустой квартире не хотелось, тем более, что заснуть не получится. Раньше хоть с Владиком поговорить можно было, а теперь пусто, тоскливо. Денег, конечно, заплатят копейки, но работа отвлечет от горьких мыслей. Именно вот с такого перепоя, на второйтретий день приходит такая депрессия, что можно и в петлю головой – сколько уже примеров было.
– Ты хоть был там? – спросил он, – может там стены такие, что из пушки не прошибешь?
– Ну, конечно, раньше на совесть строили, но кто нам мешает попробовать? Инструмент я подобрал: кувалду, лом, ну еще коечто по мелочи. Одному неохота возиться, а мои кореша лучше будут с протянутой рукой стоять, или бутылки собирать, чем палец о палец ударят.
– Пойдем, Трофимыч, разомнемся, – Игорь поднялся, надел куртку, сунул в карман сигареты, – ломать не строить. Так, нет?
Особняк стоял чуть в глубине улицы, фасадом на Арбат. Половину его уже занимал антикварный магазин – видно дом разделили перегородками уже в советские времена, а во второй половине особняка и предстояло провести подготовку к ремонту.
Через узкую дверь, выходящую в переулок, они попали на лестницу, ведущую на второй этаж. Трофимыч тащил переноску со стоваттной лампой и устрашающих размеров кувалду, а Игорю достался лом и инструмент в брезентовой сумке. Запах на лестнице стоял кошмарный – временные жильцы, не утруждая себя, справляли естественные надобности прямо под лестницей.
– Что за народ, – бурчал Трофимыч, пробираясь под лестницу в поисках электрической розетки– где живут, там и гадят.
Под ногами перекатывались обломки кирпича, хрустело битое стекло. Воткнув переноску в розетку, Трофимыч стал подниматься наверх, держа лампу над головой, отчего стал похож на Прометея, несущего людям божественный огонь.
– Вот, господи прости, вляпался все ж таки, – он приподнял ногу, с огорчением разглядывая ботинок, угодивший в подсохшее дерьмо.
Поднявшись на второй этаж, Корсаков с облегчением положил лом на пол, поставил к стене инструмент и огляделся. Обшарпанные, с потерявшими цвет обоями, стены, половые доски со стертой