Золотые врата. Трилогия

в закрывающейся кассе. Теперь бы еще вспомнить телефон Лени Шестоперова! Несколько раз он попадал не туда, наконец в трубке прозвучал недовольный голос Шестоперова. У него была странная манера говорить по телефону: вместо «алле», или «слушаю вас», Леня вопрошал «чего надо?».
– Чего надо? – раздалось в трубке и Корсаков с облегчением вздохнул.
– Леня?
– Я за него, – пробурчал Шестоперов. Он был явно не в духе.
– Как здоровье драгоценное?
– Ты что, смеешься? Только изпод капельницы.
– Чтоо? – испугался Корсаков.
– Что слышал. Я, как с тобой расстался, так и не смог остановиться. Этот Георгин, в рот ему талоны…
– Герман, что ли? – уточнил Корсаков.
– Ну да. Просто бездонная бочка какаято. И заводной, как апельсин. Константин на второй день сломался – мы его к маме отвезли, а сами продолжили. В моем возрасте после такого загула только с помощью капельницы отойти можно.
– Не обязательно. Я вот сам выхожу из штопора, – похвалился Корсаков, не упомянув, чего это ему стоит. – Но я по другому поводу звоню. Дело есть, Леня.
– Слушай, Игорек, давай завтра, а?
– Никак нельзя завтра – опоздать можем. Ты скажи, твой знакомый, ну тот, банкир, все еще на свободе?
– Михаил Максимович? – помолчав, вспомнил Леня, – Пока да. У него то ли Зюйдбанк, то ли Зипбанк, а что?
– А старье он до сих пор коллекционирует?
– Антиквариат? Да. Я его в Лондоне встречал – он на аукцион приезжал.
– У меня есть коечто для него, – сказал Корсаков.
Шестоперов долго вздыхал, сопел в трубку. Игорь понял, что Леня не верит, будто он может предложить чтонибудь ценное.
– Ты уверен, что он заинтересуется? – наконец спросил Леонид.
– Думаю, что заинтересуется.
– Что именно ты хочешь предложить и причем здесь я, ты ведь и сам с ним знаком.
– Не по рангу мне теперь с Михаилом Максимовичем общаться, – усмехнулся Корсаков, – другое дело – ты. Известный живописец, живой классик…
– Ну ладно, ты уж совсемто… – заскромничал Леня, – давай, дело говори.
– Говорю дело: есть коньячок. Старинный коньячок, французский.
– Ага, – буркнул Леня, – коньяк он может взять. Особенно, если начала двадцатого, или конца девятнадцатого века. Погоди, я ручку возьму, данные записать, – он пропал на несколько минут, – ничего не найдешь в этом бардаке. Все, диктуй.
– Пиши, – как можно небрежней сказал Корсаков, – коньяк «Henessey», на этикетке фамильный герб рода Хенесси – рука с секирой, пробка сургучная, выдержка двадцать пять лет. Записал?
– Записал, – деловито сказал Шестоперов, – все это хорошо, но главное – год производства. Год обозначен?
– Обозначен, – успокоил его Игорь, – пиши: год производства… – он выдержал паузу, – одна тысяча семьсот девяносто третий.
– Пишу, – повторил Леня, – одна тысяча… как? Что? Какой год? – внезапно заволновался он, – ты трезвый, Игорек? Не шути святыми вещами!
– Я не шучу, Леня. Год – тысяча семьсот девяносто третий. Год французской революции.
– Так… так… – Шестоперов быстро терял способность к членораздельной речи, – Игорь, ээ… мм… Вот! Игорь, сковырни пробку! В начале девятнадцатого века, а может и в восемнадцатом, бутылки с коньяком запечатывали помимо пробки и сургуча расплавленными золотыми луидорами.
Корсаков расковырял сургуч, в тусклом свете уличных фонарей блеснул желтый металл.
– Если это не золото, то я не великий русский живописец, – заявил Корсаков, сдерживая ликование.
– Так, я сейчас звоню Максимычу, – зачастил Леня, – а ты стой там и жди нас, все, пока.
– Стой, – заорал Корсаков, – ты хоть спроси, где я.
– Черт, действительно. Ты где?
– Я у метро «Арбатская». Встречу вас на Гоголевском бульваре возле памятника Николаю Васильевичу. Через полчаса я туда подойду. Узнаешь меня по «стетсону». И главное – не задерживайся. Ты же знаешь, спиртное, даже раритетное, на Арбате долго не хранится.
– Игорек, да я… пчелкой, птичкой, ракетой… Слушай, – внезапно опомнился Шестоперов, – а я что с этого буду иметь? Как посредник, а? Десять процентов от сделки…
– Нет уж, дорогой, – категорично возразил Игорь, – пусть тебе банкир платит процент. Зря что ли ты его «Максимычем» зовешь.
– Ладно, черт с тобой. Но кабак и девки с тебя.
– Заметано, – с готовностью согласился Корсаков.
Игорь присел на скамейку во дворе в Филипповском переулке, недалеко от здания театра Новой Оперы. Полчаса можно было посидеть, подумать.
Постепенно радость от находки схлынула, оставляя множество вопросов – так дождевая вода уходит в водосток, оставляя после себя окурки, спички, павшие листья. Если Трофимыч удержится, чтобы не позвать мужиков