Июнь 1941 года, концлагерь на Новой Земле. Заключенные этого острова «Архипелага ГУЛАГ» люди особенные: шаманы, знахари и ученые-парапсихологи из спецотдела НКВД – противостоят магам из черного ордена СС.
Авторы: Маркеев Олег Георгиевич, Николаев Андрей Евгеньевич
Как какой контракт заключать, к ней бежит за советом. А еще она лечит наложением рук, вот!
– Я уже побаиваться ее начинаю, – пробормотал Корсаков, открывая скрипучую дверь подъезда.
– Не бойся – я с тобой, – успокоила его Анюта. – Кстати, это она велела папашке оставить нас в покое. Так и сказала: оставь детей в покое, Александр, нето пожалеешь. Они сами знают, как жить. Раз в год, в июне, у нее случаются обострения. Родня знает, что надо перетерпеть месяц, когда у нее всплывает память о предвоенном шоке, изза которого она потеряла рассудок. Бабуля тогда несет всякую чушь, а еще она мебель взглядом двигает. Я такое только в кино видела.
– Я все больше начинаю уважать старушку, – сказал Корсаков. – Осторожно, здесь, похоже, ремонта не делали как раз с тех пор, как твою бабулю замели.
Перед дверью на втором этаже Корсаков замялся: не было обычной кнопки звонка, а в филенку было вделано чтото вроде звонка от велосипеда. Игорь неуверенно повернул колесико, за дверью тренькнуло, будто и вправду там находился велосипед с круглой коробочкой звонка – у Корсакова в детстве на велосипеде стоял точно такой. В подъезде явно экономили на лампочках: горела лишь одна, на первом этаже, и поэтому, когда дверь распахнулась и в проеме, на фоне освещенной прихожей появился темный силуэт женщины, Игорь невольно замешкался. Анюта оттерла его плечом в сторону.
– Привет, бабуля! Вот и мы.
Женщина отступила в прихожую, и теперь Корсаков смог ее рассмотреть. По рассказам Анюты он представлял себе старуху, похожую на бабуягу из кинофильмов, и был приятно удивлен: если бы не седые, даже не седые, а белые волосы и выцветшие от старости глаза, цвета выжженного солнцем неба, бабуле можно было дать лет пятьдесят. У нее было спокойное, с тонкими чертами лицо, прямая осанка.
Анюта чмокнула ее в щеку и обернулась к Игорю:
– Ты чего застыл, как перед иконой? Входи. Это моя бабушка Лада Алексеевна Белозерская. А это Игорь.
Теперь, когда женщины стояли рядом, Корсаков сразу обнаружил в них портретное сходство: глядя на Ладу Алексеевну, можно было сказать, какой будет Анюта через шестьдесят лет. «Если я столько проживу», – подумал Корсаков и шагнул в квартиру.
– Здравствуйте, Лада Алексеевна! Очень приятно познакомиться! – Корсакову почемуто захотелось щелкнуть каблуками на гусарский манер. Чтобы шпоры звякнули, чтобы качнулся султан на кивере. Он ограничился тем, что коротко наклонил голову.
– Здравствуйте, Игорь! – Лада Алексеевна подала руку и, пока Корсаков раздумывал, приложиться к ней или просто пожать, сама энергично пожала ему ладонь. – Рада вас наконецто увидеть.
– Сердечно тронут вашим вниманием, – зачемто сказал Корсаков и покраснел.
Непонятно отчего, но ему хотелось выражаться выспренно и витиевато.
Лада Алексеевна чуть улыбнулась, отступила, пропуская его, и закрыла дверь. Игорь прислонил картину к стене, осмотрелся. Паркетный пол был натерт – чувствовался легкий запах мастики. Корсаков сразу вспомнил, что дома в детстве так же натирали паркетные полы. Была даже такая машина со щетками – полотер, но вряд ли Лада Алексеевна пользовалась подобной техникой. Скорее по старинке натирала половицы шерстяной или войлочной тряпкой. Старинный шкаф с позеленевшим зеркалом, резной, как ларец, мрачно возвышался возле стены. Розовый абажур окрашивал прихожую теплыми тонами.
– Вот вам тапочки, одевайте и проходите в комнату, – поскольку Анюта уже впорхнула в комнату справа, Лада Алексеевна повысила голос: – Анна, ты опять в туфлях вошла? Ты же знаешь, что мне уже тяжело мыть полы.
– Бабуля, я сама вымою, – девушка выскочила в коридор, скинула туфли и надела мягкие войлочные тапочки. – Ну, как он тебе? – она подхватила Игоря под руку. – Он бродячий художник.
– Больше похож на странствующего рыцаря, – улыбнулась Лада Алексеевна. – Пойди, поставь чайник, – скомандовала она, – а вы проходите, молодой человек.
Корсаков вошел в комнату и словно перенесся в московскую квартиру начала тридцатых годов прошлого столетия. Впрочем, судить он мог только по кинофильмам. Возле окна на круглом обеденном столе в тяжелой хрустальной вазе стоял огромный букет ромашек. Под вазой была вязаная салфетка. Такая же салфетка украшала пианино возле стены. Над письменным столом в углу висели книжные полки. Настольная лампа с зеленым стеклянным плафоном тоже напомнила Корсакову детство – у отца на столе стояла точно такая же. Стулья с прямыми спинками, цветы на окне – герань, столетник, декабрист. Пасефлора протянула тонкие нити лиан по всему окну. Даже запах в комнате был особый, присущий только таким квартирам со старинной мебелью
