Золотые врата. Трилогия

как я вам уже говорила, привез из Германии мой дед Николай Петрович Белозерский в одна тысяча восемьсот девяностом году. Он погиб в русскояпонскую войну во время прорыва отряда крейсеров Портартурской эскадры во Владивосток. Ребенком я частенько разглядывала эту картину, представляла себя то черноглазой воительницей, то послом мира, который остановит войну. После революции отец попросил знакомого художника закрыть картину так, чтобы впоследствии можно было ее восстановить.
– Художник был неважный, прямо скажем, – уточнил Корсаков, поморщившись при воспоминании о резвящихся в пруду павлинах.
– Он был вполне профессиональным художником и изобразил на полотне эту чушь, чтобы большевики не польстились на картину. Я частенько потом старалась разглядеть под утками горы, воинов, женщину на камне. Иной раз мне это удавалось. Чем страшнее становилось жить в России, тем сильнее мне хотелось оказаться по ту сторону холста. Я не знала, что мое желание исполнится. Только не совсем так, как я это представляла. В конце концов я понемногу забыла, что именно изображено на картнине и дставляла себе все подругому. Синее ласковое море, красивые люди…
Лада Алексеевна замолчала, подлила травяного настоя в чашки. Корсакову казалось, что от запаха тлеющей травы, а может, от необычного вкуса чая у него кружится голова. Он украдкой скосил глаза на Анюту. Девушка сидела, подавшись вперед, и, обхватив ладонями чашку, прихлебывала из нее настой мелкими глотками. Глаза у нее покраснели, но слез в них уже не было.
– Имя художника вам известно? – спросил Корсаков, прерывая затянувшееся молчание.
– К сожалению, нет, – Лада Алексеевна покачала головой. – Отец называл его имя, но я была слишком мала, чтобы интересоваться такими подробностями.
– А что послужило основой сюжета?
– Как бы вам объяснить… – Лада Алексеевна сложила пальцы домиком и поднесла их к губам. – Немецкий художник писал то, что ему было заказано. Сюжет основан на легенде, бытовавшей среди народа Атлантиды. Впрочем, я не уверена, что цивилизацию, исчезнувшую несколько тысячелетий назад, следует так именовать. Не делайте большие глаза, Игорь, мифическая Атлантида – реальность. И легенда ожила не без моей помощи. И битва, изображенная здесь, – кульминация лишь одной из войн, прокатившихся по потерянной стране.
– А какое отношение это имеет к Марии… как ее там? И к засосу на его…
Белозерская сделала знак рукой, словно задергивала занавеску, и Анюта умолкла на полуслове. Она вытаращила глаза, торопливо отставила чашку и схватилась за горло.
– Вот так будет лучше. О чем это я? Ааа, ну да: я была в этой стране, я открыла Золотые Врата, которые закрывают наш мир от жителей подземного мира. Он даже не столько подземный, сколько лежит в другом… ммм… в другой плоскости, что ли? Ну, я не сильна в физике, но, полагаю, вы меня поняли, Игорь.
– Да, – поспешил подтвердить свою понятливость Корсаков. – Лада Алексеевна, а нельзя ли, – он показал глазами на Анюту, умоляюще сложившую ладони и глядящую на бабку, как приблудная дворняжка на кусок колбасы, – эээ… вернуть ей голос?
– Ты будешь еще меня перебивать? – Лада Алексеевна повернулась к Анюте.
Анюта энергично помотала головой.
– Ладно.
Последовал неуловимый жест, и Анюта, пискнув, схватила чашку и припала к ней.
– Как вы это сделали? – спросил Корсаков.
– Ерунда, ярмарочный фокус, – отмахнулась Белозерская. – Или вы хотите освоить его для бытового применения?
– Игорек, я тебя прошу… – пробормотала Анюта.
– Возможно, потом я пожалею, что отказался, – усмехнулся Корсаков, – но, спасибо, Лада Алексеевна, не надо.
– Иногда Анна бывает удивительно невыдержанна, – Белозерская свысока посмотрела на внучку. – Я знаю, зачем Мария Санджиева приходила к вам, и, полагаю, она не получила то, что хотела.
– Скажите… – Корсаков откашлялся, – вот в конце, когда… ммм… ну, в общем, у меня возникло ощущение, что она превратилась в труп…
– Она хотела показать вам, насколько призрачна и эфемерна любовь женщины. Что она преходяща, как и все в этом мире. И тело любимой станет тленом и прахом. В ближайшее время беспокоиться вам не о чем. Ладно, продолжим. Картина находилась у меня дома, здесь, когда за мной пришли. Случилось это весной тысяча девятьсот сорок первого года. Следователь на Лубянке нес какуюто околесицу и вообще вел себя совершенно похамски. В последствии он погиб, и, полагаю, я была к тому причастна. Это был мерзавец, поэтому не будем о нем. Я так и не поняла, в чем меня обвиняют, впрочем, суда не было. Меня просто отправили в лагерь на Новой Земле. Начальник лагеря, лейтенант госбезопасности, приехал встречать меня в Молотовск, ныне